Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

Писатель и время ( рассказ Д.Драгунского)

Писатель Ермолаев не подписал обращение в защиту кого-то там незнамо кого – то ли вчера задержанных, то ли давно сидящих. Вообще-то он был человек добрый и сочувственный, всегда за демократию и закон против авторитаризма и произвола, и всегда подписывал разные открытые письма. Однако на сей раз отказался. Друзья удивлялись.
Но тут была смешная история – его книга позавчера вошла в шорт-лист премии «Новый Текст», а в попечительском совете были сплошь люди «оттуда», ну, вы понимаете. И еще глупая подробность: он был стипендиатом фонда Бунина – а это был целиком французский фонд. Ну, в смысле эмигрантский. Знакомый редактор в издательстве пошутил: «А на обложке напишем: Антон Ермолаев – иностранный агент!». Ермолаева передернуло, но он тут же забыл. А вот сейчас – когда ему позвонили и попросили подписать это чертово открытое письмо – вспомнил, и его передернуло еще сильнее.
Трусость? Страх, что не дадут премию? Не надо! Каждый человек имеет право на собственную позицию.
Ермолаев со странным чувством вспоминал знаменитую статью Достоевского, где тот уничтожал Фета за его «Шепот, робкое дыханье» на фоне общественных потрясений. Достоевский, впрочем, оговаривался: через тридцать или пятьдесят лет, это безыдейное и несвоевременное стихотворение возведут на пьедестал шедевра. Это слегка утешало. Жаль только, что не увидишь глазами. Хотя если через тридцать, то ничего. А где тридцать, там и двадцать восемь, двадцать пять… пятнадцать…
***
Ермолаев понял, что нужна не тема, а стиль. Нужно возродить слог русской прозы. Сочинять так, чтобы форма сама становилась содержанием. И совсем не хотелось ни с кем обсуждать текущий, так сказать, момент. Впрочем, друзья теперь тоже не особо стремились с ним общаться. Получалась патовая ситуация: те, кого он любил и уважал, избегали его. А тех, что сейчас потянулись к нему, он привык презирать за пресмыкательство перед властями.
Премию он получил, но не главный приз, а второе место. Серебряную, так сказать, медаль. Тоже неплохо. Но от политики отстранился твердо: не подписывал вообще ничего, ни «за», ни «против», не входил ни в какие комиссии, фонды и правления, хотя приглашали.
Он шлифовал стиль. Добивался кружевной ясности. Описывал синие тени на мартовском снегу, пушистый иней на тонких веточках, озерную гладь в тумане, поцелуй на чердаке заброшенной дачи, горячий запах смуглых плеч.
«Подмораживало, - стучал на ноутбуке Ермолаев, сидя за столом под зеленой лампой. – Поросшие травой кочки по бокам лесной тропинки, вчера еще влажно пружинистые, за ночь стали жесткими…»
Непонятный звук отвлек его: словно бы стук копыт о мостовую.
Ермолаев встал из-за стола, подошел к окну.
***
По жутко пустому переулку – куда подевались машины? где его собственный автомобиль, который стоял вот тут, под окном? – небыстро ехал конный в сизом мундире с красными лампасами. На веревке он вел за собой человека в распахнутом пальто. Тот едва поспевал, ноги его путались. Упал, лошадь протащила его несколько шагов. Веревка сильно натянулась. Конный что-то негромко крикнул. Человек приподнялся, встал на колени. Конный дал лошади шенкеля. Лошадь дернула, человек снова упал. Конный вытащил из кобуры револьвер.
Ермолаев зажмурился.
Услышал выстрел, как щелчок.
Открыл глаза.
Конный ускакал. Человек лежал на мостовой, уткнувшись лицом в булыжник. Из-под его головы расплывалась маленькая лужица. Ермолаев знал, что она должна была быть темно-красная, но сверху – он жил в четвертом этаже – она казалась черной.
***
Ермолаев подошел к столу, закрыл ноутбук, достал из ящика стола стопку писчей бумаги, взял авторучку и написал:
«Подмораживало. Поросшие желтеющей травой кочки обочь узкой лесной тропинки, вчера еще влажно-упругие под ногами, отвердели…»
В дверь постучали. Ермолаев вскочил со стула, ринулся в прихожую. Отворил, не спрашивая, кто там.
Двое парней прошли мимо него, как мимо куста – задев, но не обратив внимания.
- Сёмка! – сказал один. – Замеряй жилплощадь!
Сёмка вытащил из кармана потертой кожанки лазерную рулетку. По стенам заплясала красная светящаяся точка.
- Двадцать два, - сказал он.
- Уплотняем! – сказал Васька. – Семья Трофименко!
Он сам не назвался, но Ермолаев откуда-то точно знал, как его зовут, и обратился к нему по имени-отчеству:
- Василий Никитич, а мне куда?
- Да вон в угол койку сдвинь, всего делов. Они, Трофименки, тихие, и мальчонка у них тихий. Не журись, писатель.
***
Ермолаев сидел на своей койке, поджав колени. Трофименки спали, почти не храпя. Мальчонка ихний тоже дрыхнул на сундучке. Не страшно.
Ермолаев взял карандаш и написал на обоях:
«Подмораживало. Кочки вдоль тропки промерзли и закаменели. Бурая прошлогодняя трава топырилась сквозь снег, как щетина на покойнике…»
- Тьфу! – сказал Ермолаев. – Сквозьснегкак. Зьснгк. Не годится.
***
Встал, подошел к столу, открыл ноутбук. Пока ноутбук выходил из спящего режима, подошел к окну.
Там внизу, как всегда, стояли машины у тротуара, в том числе и его собственная. Но убитый все еще лежал посреди проезжей части. Собака породы бигль вылизывала кровь из-под его простреленной головы.
Хозяйка собаки, дамочка в пуховой куртке, стояла на тротуаре, уткнувшись в айфон.

Кинематограф- антибуржуазная сказка для бедных

Кинематограф на заре своего существования был сказкой для бедных, с антибуржуазной социальной начинкой. А как иначе, если именно низшие слои населения делали кассу?
«Согласно неписаным законам, установившимся в кино, богачей полагалось изображать противными, эгоистами, скупыми, безнравственными — главное безнравственными! — а бедняки были приветливы, добры, честны — словом, обладали всеми добродетелями. Бедная мать обожала своих детей и работала для них как раба. Отец обожал мать и никогда не нарушал святости домашнего очага. А богач жестоко обращался с бедняком, у него было множество любовниц, он занимался бесчестными махинациями на бирже, подсыпал толченый мрамор в сахарную пудру, эксплуатировал Даже свою жену, а его дети были, конечно, «бедными маленькими богачами».

…Но семья бедняков, образец всех совершенств, без единого исключения, жила в вечном счастье и согласии».

К. Гриффит. «When the Movies Were Young»

Альтернативная история русской литературы 20 века

А скорее, не история, а её возможные, намечавшиеся пути, которые были перекорежены социальным взрывом. Денис Драгунский предполагает:
Вспомнилась фраза Шкловского: "По гамбургскому счету - Серафимовича и Вересаева нет. Они не доезжают до города".
Дело, однако, не только в качестве прозы. Дело еще и в той жизни, которая за окнами.
Напряжем фантазию и представим себе, что Николай согласился на "ответственное министерство", то есть, по сути, на конституционную монархию. Или мы бы жили в республике Львова, Милюкова и их преемников.
Картина литературы изменилась бы радикально.
Прежде всего, никто бы никуда не эмигрировал. В России жили бы Бунин и Куприн, Шмелев и Осоргин, Замятин и Алданов, Тэффи и Аверченко и многие другие. Философы в том числе: Бердяев, Лосский, Карсавин, Трубецкой.
Весьма вероятно, в Россию вернулся бы Набоков.
Горький, Алексей Толстой и Маяковский играли бы более скромную роль.
А многих писателей просто бы не было.
Например, Петра Павленко, Федора Гладкова, Федора Панферова и жены его Антонины Коптяевой, Георгия Маркова, Анатолия Иванова, Ивана Стаднюка, Бубеннова, Бабаевского, Кочетова, имя же им легион. Они бы занимались каким-то полезным трудом.
Не было бы Шолохова, как ни смешно. Вообще. В приницпе.
Фадеева, скорее всего, тоже.
Сомневаюсь в появлении писателей, которые начинали "рабкорами" и вообще газетчиками - Андрея Платонова, например. Ильфа и Петрова, Катаева.
И уж конечно, не было бы писателей (особенно поэтов), слава которых на 80% состоит из того, что их "запрещали".
Эти мысли - не просто упражнение.
Каждый писатель, хороший и плохой - дитя эпохи.
Но не каждый - ее паразит.

Про задачки и русскую литературу

В "Русской математике", которой занимается Матвей, задачи в основном такие:



И мне вот подумалось: а ведь и Гоголь, и Тургенев сочиняли свои произведения для людей, которые воспринимали условия этих задач как  самые ни на есть жизненные. Они и были  жизнью, в которой переплетены известные и неизвестные условия.
 А потом... Жизнь изменилась, и эти условия стали экзотикой.
 А вот их произведения - совсем нет, почему то считаются не экзотическими и классическими, хотя классикой они стали именно тогда. когда их, произведения,  читали ученики, решающие вот такие задачи.
 Ну так вот и вот какая у меня мысль:  что бы понимать, и , более того, любить  что творчество Тургенева, что Гоголя, надо для начала понять и полюбить эти задачки. Они - как своеобразное условие для любви, как  всякие гравитации и атмосферы на планете: с гравитацией и атмосферой жизнь может зародится, а может и нет; но без этих условий гарантировано не будет ничего.
 Вот и с этими задачками: когда они вам  покажутся настолько ествественно-простыми и реальными, как ваш поход в тороговый центр, за творчество литераторов того времени лучше не браться.

Про популярность Высоцкого

Исполнитель , ну и автор песен Владимир Семенович Высоцкий был очень популярен.
 Отчего ?
 Его стихи и песни - очень хороши, но стихотворным гением его назвать нельзя, да и хриплый голос - это скорее признак оригинальности, чем мастерства.
Он говорил какую-то особенную " правду" ?  Ну нет, не  говорил он ничего такого, о чем самый обычный человек не знал, или достоверно догадывался.
Он  как-то " учил жизни" ? Нет, проповедником он не стал, поклонников имел море, собственная поулярность ему нравилась, но не более.
 Тем не менее из за тематики песен его запросто считали и фронтовиком, и спортсменом, и бывшим заключенным...
 А он всего-навсего был артистом-шестидесятником, который разговаривал  со слушателем на доступном ему  литературном языке, да на темы, которые  ему были бы  по ощущению близки.

Но мне женщины молча
намекали, встречая:
Если б ты там навеки остался —
может, мой бы обратно пришёл!


Ну вот или

Ходил в меня влюбленный
Весь слабый женский пол
"Эй ты, недостреленный !
давайка на укол!"


 Маленький человек - он не геройством жил,и не тяжеловесной идеологией , а когда геройствовал - то этого часто не замечал.
Он нуждался в том, что бы  от его  лица кто-то грамотно, в меру красиво и убедительно изложил его понимание жизни и его позицию...
И он этого человека нашёл, выбрал.
 И полюбил.