Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

Про советское чтение

А ведь этот  шаблон и восприятия, и  направления  литературного чтения в принципе оставался неизмемнным до конца советской эпохи.
 Да, именно так и было- именно так и воспринимали советские люди  и отечественную, и мировую литературу. Более того !  Если поискать,то и сейчас  можно найти соответствующих мастодонтов, которые гордятся тем, что  сформировали свой литературный вкус по  советским лекалам !

«Все мужчины читали газеты (а значит, и многочисленные фельетоны Кольцова). Некоторые отдыхали от работы, работая над собой. Осинский занимался Гегелем и высшей математикой, Аросев писал романы и вел дневник. Почти все читали художественную литературу — в основном те же книги, что в тюрьме и в ссылке, за исключением русской революционно-демократической традиции (Чернышевский, Кравчинский, Горький) и бельгийского и скандинавского модернизма, которые не вписывались в культуру исполненного пророчества и постепенно выпали из канона. Обязательными остались «Памиры» европейской литературы (Данте, Сервантес, Шекспир, Гёте), русская классика во главе с Пушкиным и Толстым и европейский роман, особенно Диккенс и Бальзак. Приключенческие книги для мальчиков делились на две группы: исторические романы начала XIX века, переосмысленные как литература для подростков (Вальтер Скотт, Фенимор Купер, Александр Дюма), и литература колониальной экзотики, пик популярности которой совпал с юностью старых большевиков (Майн Рид, Стивенсон, Жюль Верн, Буссенар и Джек Лондон). Из современных писателей самым популярным был Ромен Роллан, воспринимавшийся как второе пришествие героического реализма (и его любимых героев — Бетховена и Толстого). Советскую литературу почти никто не читал, кроме специалистов, отвечавших за ее создание и распространение. Главное исключение составляли детские книги (в том числе популярная среди подростков «Как закалялась сталь») и «Петр I» Алексея Толстого (строительно-творительный роман в форме исторической эпопеи)».
Юрий Слёзкин «Дом правительства. Сага о русской революции»

Крокодил 1985(24) Летающий транзистор, или ручки вверх !

МЕЛОЧЕЙ НЕТ!

              Фломастер, карандаш, авторучку человек берет в руки сызмальства и не расстается с ними всю жизнь. Детские каракули сменяются школьными диктантами, потом, возможно, первыми лирическими стихами, студенческими конспектами, романами и документами международного значения.
              Так что качество всего того, что обозначается суховатыми словами «средства письма»,это совсем не мелочь, как может кому-то показаться на первый взгляд.
             Не так давно были пересмотрены стандарты с целью повышения технического уровня авторучек, механических карандашей, фломастеров и пишущих узлов. Казалось бы, все, кто выпускает «средства письма», должны были немедленно перестроиться. Но, увы, этого не произошло.
            Госстандарт проверил соблюдение стандартов на тридцати шести предприятиях России, Украины, Грузии, Армении, Киргизии, Латвии, Азербайджана
и Молдавии. Результаты проверки оказались весьма неутешительными.
           Из 255128 проверенных авторучек, фломастеров и механических карандашей 144567 не соответствовали требованиям стандартов. А ведь это более пятидесяти шести процентов! Вот скольких покупателей огорчили бы эти пишущие средства, попади они на прилавок.
          Так что тема для нашего нынешнего разговора есть!

ЛЕТАЮЩИЙ ТРАНЗИСТОР, ИЛИ РУЧКИ ВВЕРХ !

          То, что Пушкин был гением, сомнений не вызывает. Помните, с какой очаровательной легкостью описал он творческий процесс? У него и мысли волнуются, и рифмы бегут мыслям навстречу. А остальное, как говорится, дело техники: «...пальцы тянутся к перу, перо к бумаге, минута, и...»
         Хорошо классику. Мысли наличествуют, бумага есть. И перо, хоть и поскрипывает,
пишет безотказно. Гусь без НОТа, АСУ, НИИ, ОТК и ГОСТа производил перо—средство
письма, по-нынешнему—отменного качества, не халтурил. И с валом у гуся был порядок.
Всем грамотным перьев хватало.У нас тоже наблюдается известное волнение мыслей. Рифм, слава богу, для фельетона не надо. Наши пальцы тоже тянутся к перу, перо к бумаге, минута, и...
        Вот на этой фразе мы сменили шариковую ручку. Та, которой написаны три предыдущих абзаца, забастовала, как ни грели мы ее своим дыханием, как ни раскаляли над газовой горелкой. Ладно, взяли перьевую. С ее помощью легли на бумагу следующие строки.
          Помнится, не так давно нас за уши было не оттащить от телевизора: очень уж захватил десятисерийный детектив. Яркое впечатление оставил, в частности, тот эпизод сериала, где отъявленного гнуса Дубова, шпионившего под кличкой «Трианон», наконец-то берут на его квартире. Но этот изворотливый тип, сославшись на то, что, дескать, предложенная ему ручка плохо пишет, получает разрешение воспользоваться собственной ручкой. А в ней, как это водится у шпионов, смертельный яд. И вот уже Трианон замертво валится на пол.
           Многие потом недоумевали: как, мол, это наши чекисты допустили подобную оплошность? А на чем, спрашивается, так тонко сыграл шпион? На качестве ручек! Да и
чекист, видимо, знал, что «средства письма» у нас частенько барахлят. Вот и не заподозрил подвоха. Не ручаемся, конечно, что Юлиан Семенов рассуждал, как мы...
          Тут нам опять пришлось сменить ручку. Наша перьевая вдруг стала яростно плеваться чернилами, и за кляксами на листе пропали слова. Мы взяли фломастер. Толстовато пишет, зато без клякс. На количество средств письма нам обижаться
грех. Только перьевых и шариковых авторучек у нас ежегодно производится четыреста семьдесят миллионов штук. Делают их многие, но главным является союзный Мин-
прибор, имеющий мощные заводы в Москве, Ленинграде, Харькове и Ярославле. Они-то и призваны задавать тон всей отрасли. Как же славно выглядит продукция этих
четырех головных предприятий в цветном рекламном буклете «Союзоргтехники»! Чего тут только нет—глаза разбегаются! Тут авторучки с перьями открытыми, полузакрытыми и закрытыми, с плоскими и круглыми, с золотыми и упроченными твердыми сплавами. Тут- ручки с поршневыми и вакуумно-пипеточными механизмами, со сменными чернильными ампулами. Тут популярные шариковые авторучки с неподвижными и выдвигающимися стержнями. Их корпуса и колпачки всех цветов радуги: пластмассовые, металлические, хромированные, эматалированные, с вибронакаткой. Тут волоконные карандаши—фломастеры и чудодейственная ручка «Сигнал» с капиллярно-пишущим стержнем, способная якобы писать на дереве, пленке, керамике и металле. Тут роскошные подарочные экземпляры для уходящих на пенсию и молодоженов.
            Словом, с дизайном вроде бы все в порядке. Но что нам дизайн, если ручка толком не пишет?
            Вспоминается, что в давнем юмористическом рассказе транзисторный радиоприемник парил в воздухе.
- Ну, как? Здорово?- спрашивает автор изобретения.
- Здорово! - отвечают ему.-А теперь покажите, как он играет.
Изобретатель уходит, ошеломленный такой постановкой вопроса, но вскоре возвращается.
Подброшенный вверх приемник шлепается на пол.
- Ну, а теперь как?- гордо спрашивает умелец.
- Но он же у вас не играет!
- Да, но зато уже не летает!..
        Ну вот! Теперь докончить мысль не дал иссякший фломастер! Бледнела, бледнела строка за строкой, пока наше «средство письма» вовсе не перестало оставлять след,
будто мы пишем симпатическими чернилами. Придется продолжить мысль карандашом.
         Да, как ни крути, но приемник должен прежде всего играть, топор-рубить, лампочка- светить, а пишущее средство—писать. Писать чисто и непрерывно с первого прикосновения к бумаге. Никакой дизайн этого качества не заменит.
         Госстандарт это прекрасно понимает и потому требует строжайшего соблюдения технологической дисциплины, начиная от разработки модели и кончая хранением.             
         Конструкторы, хотя это для них и обидно, обязаны для каждой новой модели выбрать аналог из числа лучших мировых достижений. Есть на кого равняться, есть под кого делать. А когда сделано?
          Вы представить не можете, какие сложнейшие испытания должна пройти скромная перьевая ручка! Будет проверена длина линии после одной заправки, время расписывания ручки после восьми часов хранения с надетым колпачком и после тридцати минут пребывания ее с открытым пером. Ручку будут бросать на пол с полутораметровой высоты для выяснения прочности. Будет проверена ее герметичность при повышенном давлении, будет установлено, нет ли самопроизвольного вытекания чернил при нагревании корпуса ручки от соприкосновения с рукой. Специальная машинка восемь тысяч раз отогнет держатель колпачка на два миллиметра. Восемьсот раз будут набраны и выпущены чернила. Упакованную авторучку хорошенько потрясут с частотой толчков восемьдесят- сто двадцать в минуту, имитируя все транспортные невзгоды.
             Разумеется, такую «камеру пыток» проходят лишь счастливицы, наугад взятые из большой партии. Но выдержавшая все испытания авторучка, увы, продаже не подлежит.
              Она на пределе своих ресурсов, она устала.
             Те же, которых не подвергали таким проверкам, вполне могут забарахлить. И      частенько это делают. Ничего чересчур удивительного в том нет.
              Заводы-изготовители имеют дело с множеством поставщиков, качество продукции которых они просто не имеют сил проверить. Ну как, скажем, ярославской «Оргтехнике» проконтролировать размер, химический состав и форму каждого из тридцати миллионов рутениевых шариков для упрочения пера, которые дает Свердловск? Опять-таки лишь выборочно! А уральцы гонят шарики не круглые, а яйцевидные и большего размера. Или как соответствующему предприятию в Кишиневе, выпускающему оргтехнику, убедиться в доброкачественности шести миллионов графитных стержней, полученных с фабрики имени Крупской из Москвы? Тоже выборочно! Или мыслимо ли опробовать каждый пишущий узел для шариковой ручки, миллионами выпускаемый
на Мин-Кушском заводе в Киргизии? Выборочно! И как быть, если большинство поставщиков упорно не желает считаться с требованиями ГОСТа?
          Одна выборочная проверка наслаивается на другую, а мы в результате покупаем непишущую .авторучку и нерисующий фломастер.
           Летающий транзистор покупаем мы...
           Вот те раз! Нажали в справедливом гневе посильней на карандаш, и готово дело—грифель сломался. Вооружимся очередным «средством письма», чтобы как-то закончить наш разговор. .
          Один небезызвестный .литературный герой отказывался от вечной иглы для примуса на том основании, что он не собирается жить вечно. По той же причине мы отказываемся от вечного пера. Но это еще не повод, чтобы давать нам перья, пишущие всего минуту или не пишущие вовсе. Ведь до смешного доходит. Нам порой телефон доброй приятельницы  обгоревшей спичкой записать легче!
          Кто-то в свое время сочинил шутливый афоризм:
         САМАЯ ХОРОШАЯ ПАМЯТЬ ХУЖЕ САМОЙ ПЛОХОЙ АВТОРУЧКИ!
           Не знаем, не уве...

ЗНАКОМЬТЕСЬ- «ПЕРЕДОВИКИ»
1-е место—ЗАВОД «ОРГТЕХНИКА» МИНПРИБОРА (г. Мин-Куш).
В результате проверки из годовой продукции забраковано:
а) по качеству письма—27000 пишущих узлов;
б) по маркировке и упаковке—110000 пишущих узлов, 6000 фломастеров
«Гюзаль», 575 механических карандашей «Конструктор»;
в) по размерам—5730 шариковых авторучек.
2-е место—ФАБРИКА ИМЕНИ КРАСИНА МИНМЕСТПРОМА (г. Москва).
а) поставила в 1983 году кишиневцам 6158925 дефектных чернографитных
стержней;
б) по качеству письма забраковано 1700 фломастеров.
3-е место—ЗАВОД «СУХУМПРИБОР» МИНПРИБОРА (г. Сухуми). В 1983 году
поставил ленинградскому п / 0 «Союз» и харьковскому заводу «Оргтехника» 3 000 000 дефектных шариков для пишущих узлов.

ЧИТАТЕЛЬ! ПОЛУЧАТЕЛЬ! ПОКУПАТЕЛЬ! СОБЛЮДАЙ
ОСОБУЮ ОСТОРОЖНОСТЬ ПРИ ВСТРЕЧЕ С
ИЗДЕЛИЯМИ ЭТИХ ПРЕДПРИЯТИЙ! СЕМЬ РАЗ ПРОВЕРЬ,
ОДИН —КУПИ!



Крокодил -1985 (23) Преступление и наказа...

В. ГРЕЧАНИНОВ
специальный
корреспондент
Крокодила
(Неоконченная
история
в шести частях
с эпилогом)


ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

           В начале июля, в чрезвычайно жаркое время, под вечер один молодой человек вышел из своей каморки, которую он нанимал от жильцов в С-м переулке, на улицу и медленно, как бы в нерешимости, отправился к К-ну мосту».
         - Неплохо, неплохо,—пробежав глазами первые строки, решила И. Г. Шевченко, старший редактор алма-атинского издательства «Мектеп» («Школа»), и с головой погрузилась в работу.
           Книгу из серии «Библиотека школьника», а над ее-то составлением она теперь и трудилась, пора бы отсылать в набор.
          Закончив чтение, Инесса Григорьевна приступила к анализу. Ну что ж, язык упруг, сюжет занимателен, да и центральная тема - нравственное перерождение личности – выражена вполне отчетливо. Крепкий материал!
          «Приятно работать с таким автором »,— вздохнула Шевченко, переходя к главной части составительской работы—компоновке материала. Прикинув, решила так: сначала-части первая, вторая, третья. Затем четвертая... Или? Нет, именно, четвертая. Потом, разумеется, пятая, шестая и, наконец, эпилог.
            Все!
            Составительский труд был завершен. Оставалась рутинная редактура.
           - Ах, да, название? А пожалуй, недурно звучит и авторское. Коротко и ясно: «Преступление и наказание. Роман в шести частях с эпилогом».

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

            У кассы издательства по обыкновению было многолюдно.
            -«Господа Головлевы»? - перекрывая гомон, звучало могучее контральто из кассовой амбразуры.- Кто получает за составление Салтыкова - Щедрина? Бобылева-Сампилова? Ах, вас двое... Пожалуйста, 1150 рубликов. И за Вильяма Шекспира- 862. А кто распишется за Достоевского?
          Инесса Григорьевна склонилась над ведомостью и поморщилась: всего-то 1148 рублей! Кольнула ревнивая мысль: сам-то Федор Михайлович за этот роман целых три тысячи отхватил...
          - Мало, голубушка, работаете,- пристраиваясь сзади, пожурила ее завредакцией
Л. И.Тулешева.- Вот я составила «Что делать?» и немедленно принялась за «Евгения Онегина». А недавно завершила составление «Чапаева» и «Мятежа» Д.Фурманова. И вот вам результат,-Тулешева, не отходя от кассы, пересчитала гонорар - 2455 р. с  копейками.
         -А, кстати, почему бы вам не поработать над «Словом о полку Игореве»? Очень, очень нужное для юношества произведение!

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

           Ш. Е. Есмурзаев пошевелился в директорском кресле и обреченно вздохнул.
           Нет, нет, дела «Мектепа» шли превосходно, выплаты гонорарных сумм, а с ними и благосостояние сотрудников непрерывно возрастали...
           При мысли о сотрудниках душа Шарибека Есмурзаевича  наполнилась смертоноснейшим ядом белого каракурта. Неблагодарные! Разве не знают они, что их повелителю давно пора отправляться на книжную ярмарку?! А если знают, почему, как обычно, не несут восемьсот рублей на дастархан – угощение гостей праздника книги?!
            - О Шаке, щедрейший из щедрейших директоров! — возникая в кабинете, заломил руки главный редактор М. А. Акимджанов.- Как мог ты такое даже подумать! Наши премии и гонорары—твои премии и гонорары! Так прими от приближенных премии мою, Волковой, Измайлова... Прими мой гонорар за рецензирование методического пособия «Преподавание химии в средней школе». И да не оскудеет щедрый литературный источник,из которого мы черпаем любовь к тебе...
         И еще долго говорил Акимджанов, пока суровые складки на директорском лице не стерла умиротворенная улыбка.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

          С первого дня работы в издательстве его главбуха В. С. Стопачеву не оставляло грызущее чувство беспокойства.
         «Странно,—думала она, в который уже раз вчитываясь в строки удивительного договора, где говорилось: «Издательство «Мектеп» в лице директора Ш. Е. Есмурзаева и составитель И. Г. Шевченко заключили настоящий договор в том, что И. Г. Шевченко передает для издания и переиздания на русском языке свое,— Валентина Степановна
потерла глаза - нет, все верно,- свое произведение Ф. М. Достоевский. Преступление
и наказание».- Очень странно. Соавторство?— кощунственно предположила главбух.- Но тогда почему текст романа до единой запятой совпадает с текстом, с которого он
спечатан? Да и вообще из-чего можно составить книгу, в которой всего один роман-взять хоть то же «Преступление и наказание »? Или «Приключения Тома Сойера», над которыми за 1008 рублей потрудилось трио составителей—Т. Чайка, Б. Казиев и С. Мухамеджанова? Редактура - да, была, так за нее зарплата плачена. А составительские,
- Валентина Степановна пощелкала порыжевшими костяшками,— почти тринадцать тысяч составительских за три года—за что?»
       Волновали неугомонного главбуха и другие вопросы.
      - Как понять,— решительно подступала она к директору,- выплату 442 рублей за редактирование шестого издания «Новейшей истории», если это издание слово в слово повторяет пятое? Зачем понадобилось платить за внутриредакционную рецензию на «Курс лекций по дошкольной педагогике», если этот курс давно уже издан? Почему
рецензирование учебника русской литературы поручено Л. Крынышных, если Л. Крынышных работает бухгалтером в РСУ?
          Шарибек Есмурзаевич снисходительно вздыхал: женщина! Не объяснять же, что ни самой рецензии, ни денег за нее Л. Крынышных и в глаза не видела.
          - На каком основании выплачен гонорар за иллюстрации к книге Ауэзова,- продолжала разоблачения Стопачева,если в книге нет ни единой иллюстрации? И,наконец, мертвые души?
           - «Мертвые души» мы пока еще не составляли,- удивленно подал голос директор. - Я разумею одиннадцать оформленных на работу сотрудников. Где их трудовые книжки?
Где сами сотрудники? Кому идет их зарплата? Куда подевались принадлежащие издательству ковровые дорожки? Где, наконец, лично ваша трудовая книжка?
            Такое обилие вопросов показалось Шарибеку Есмурзаевичу утомительным, и Шарибек Есмурзаевич издал приказ, освобождающий Стопачеву B.C. отработы. В связи с переходом в другое издательство.

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

       Впрочем, незаконный приказ был вскоре отменен, и во владения Ш. Е. Есмурзаева зачастили комиссии.
        И последняя, московская, наконец установила: да, большие гонорарные суммы за так называемую «составительскую» работу выплачены незаконно. Не было никакого составительства, а была плановая редакторская работа, выполненная в рабочее время.             
       Подтвердились и другие подозрения главбуха. Ни малейшей нужды не было в рецензировании «Курса лекций по дошкольной педагогике», да и оказалась эта рецензия просто переписанным редакторским заключением. Не было никакого редактирования «Новейшей истории». Зато было множество разного рода незаконных выплат, и в том числе почти десять тысяч рублей, полученных работниками издательства через принятых на работу подставных лиц. И другие некрасивые эпизоды изложила комиссия на одиннадцати страницах убористого текста, включая передачу ковровых дорожек частному лицу.
         И в постановляющей части комиссия записала: Госкомиздату КазССР рассмотреть вопрос об укреплении руководства издательством; материалы передать в следственные органы. И, расписавшись, проставила дату: май 1983 года.

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ

           Старший следователь алма- атинского ГОВД В. И. Кожедуб находился в затруднении. Шел октябрь 1984-го, и туман был не только на алма-атинских улицах, но и в ведомом им деле. Кстати, уже вторично возвращенном прокуратурой на доследование.
          Нет, преступление-то, конечно, налицо: тысячи рублей выплачены ни за что. Не принимать же во внимание смехотворного объяснения Тулешевой, будто при «составлении» двух романов Фурманова ею проделана большая работа—продуман порядок расположения материала! Это за 1316 рублей чистыми!
          Но, с другой стороны, подобная «составительская» практика укоренилась в издательстве давно. Традиция! Это, конечно, не оправдание, но... Стоит ли поднимать лишний шум вокруг уважаемых людей? Да и зачем  попробуй-ка получи теперь эти «составительские» назад!
          А мертвые души?.. Скажем, одна из них, Л.Родионова, пишет: денег не получала, да и о том, что оформлена в издательство, понятия не имела. Хорошо, а кто получал? Куда подевались десять тысяч, а? Злые языки утверждают - перепадало и директору.
           А где доказательства? Ш. Е. Есмурзаев не Р.Р.Раскольников - не явится, не признается: брал, мол, да-с, брал-с! Говорит, получали сотрудники, выполнявшие работу отсутствующих.
           Попробуй теперь проверь!
           Попустительство-с, не больше.
           Конечно, кое-что Шарибек Есмурзаевич сверх зарплаты имел, доказано. Но мелочь. В лучшем случае тянет на злоупотребления.
           И следователь захлопнул двухтомник осточертевшего уголовного дела.
           - Все! Пусть о наказании хлопочет Госкомиздат.
          И дело было закрыто в третий раз.

ЭПИЛОГ

            Вот, собственно, и все.
             Убытки были тихо списаны, а герои нашего рассказа здравствуют на своих местах и поныне. Разве что Акимджанов, предавший патрона на очной ставке, в момент вылетел из «Мектепа», но, впрочем, тут же приземлился в другом издательстве.
            К остальным вопреки надеждам следователя Госкомиздат КазССР отнесся по традиции снисходительно.
            Впрочем, доброта этой почтенной организации поистине достойна отдельного описания.
            Взять хоть А. Жумабаева, директора другого алма-атинского издательства.
Под его крылышком завредакцией С.Жиенбаев умудрился за четыре года многократно
издать одну и ту же книгу, получив совокупно почти восемьдесят тысяч авторского гонорара. Чуть меньше тысяч- семьдесят пять—за аналогично деяние поимел зам. главного редактора К. Жумагалиев. Надо ли говорить, что залежи литпродукции означенных авторов в Алма-Ате нельзя увидеть разве что в аптеках. В остальных торговых точках они лежат прочно. Литературное левачество, конечно же, получило негативную оценку, а А. Жумабаев в наказание перемещен на должность директора Книжной палаты.
            Но - довольно. Как, завершая свой бессмертный роман, заметил Ф. М. Достоевский: «Это могло бы составить тему нового рассказа, но теперешний
рассказ наш окончен».



Писатель и время ( рассказ Д.Драгунского)

Писатель Ермолаев не подписал обращение в защиту кого-то там незнамо кого – то ли вчера задержанных, то ли давно сидящих. Вообще-то он был человек добрый и сочувственный, всегда за демократию и закон против авторитаризма и произвола, и всегда подписывал разные открытые письма. Однако на сей раз отказался. Друзья удивлялись.
Но тут была смешная история – его книга позавчера вошла в шорт-лист премии «Новый Текст», а в попечительском совете были сплошь люди «оттуда», ну, вы понимаете. И еще глупая подробность: он был стипендиатом фонда Бунина – а это был целиком французский фонд. Ну, в смысле эмигрантский. Знакомый редактор в издательстве пошутил: «А на обложке напишем: Антон Ермолаев – иностранный агент!». Ермолаева передернуло, но он тут же забыл. А вот сейчас – когда ему позвонили и попросили подписать это чертово открытое письмо – вспомнил, и его передернуло еще сильнее.
Трусость? Страх, что не дадут премию? Не надо! Каждый человек имеет право на собственную позицию.
Ермолаев со странным чувством вспоминал знаменитую статью Достоевского, где тот уничтожал Фета за его «Шепот, робкое дыханье» на фоне общественных потрясений. Достоевский, впрочем, оговаривался: через тридцать или пятьдесят лет, это безыдейное и несвоевременное стихотворение возведут на пьедестал шедевра. Это слегка утешало. Жаль только, что не увидишь глазами. Хотя если через тридцать, то ничего. А где тридцать, там и двадцать восемь, двадцать пять… пятнадцать…
***
Ермолаев понял, что нужна не тема, а стиль. Нужно возродить слог русской прозы. Сочинять так, чтобы форма сама становилась содержанием. И совсем не хотелось ни с кем обсуждать текущий, так сказать, момент. Впрочем, друзья теперь тоже не особо стремились с ним общаться. Получалась патовая ситуация: те, кого он любил и уважал, избегали его. А тех, что сейчас потянулись к нему, он привык презирать за пресмыкательство перед властями.
Премию он получил, но не главный приз, а второе место. Серебряную, так сказать, медаль. Тоже неплохо. Но от политики отстранился твердо: не подписывал вообще ничего, ни «за», ни «против», не входил ни в какие комиссии, фонды и правления, хотя приглашали.
Он шлифовал стиль. Добивался кружевной ясности. Описывал синие тени на мартовском снегу, пушистый иней на тонких веточках, озерную гладь в тумане, поцелуй на чердаке заброшенной дачи, горячий запах смуглых плеч.
«Подмораживало, - стучал на ноутбуке Ермолаев, сидя за столом под зеленой лампой. – Поросшие травой кочки по бокам лесной тропинки, вчера еще влажно пружинистые, за ночь стали жесткими…»
Непонятный звук отвлек его: словно бы стук копыт о мостовую.
Ермолаев встал из-за стола, подошел к окну.
***
По жутко пустому переулку – куда подевались машины? где его собственный автомобиль, который стоял вот тут, под окном? – небыстро ехал конный в сизом мундире с красными лампасами. На веревке он вел за собой человека в распахнутом пальто. Тот едва поспевал, ноги его путались. Упал, лошадь протащила его несколько шагов. Веревка сильно натянулась. Конный что-то негромко крикнул. Человек приподнялся, встал на колени. Конный дал лошади шенкеля. Лошадь дернула, человек снова упал. Конный вытащил из кобуры револьвер.
Ермолаев зажмурился.
Услышал выстрел, как щелчок.
Открыл глаза.
Конный ускакал. Человек лежал на мостовой, уткнувшись лицом в булыжник. Из-под его головы расплывалась маленькая лужица. Ермолаев знал, что она должна была быть темно-красная, но сверху – он жил в четвертом этаже – она казалась черной.
***
Ермолаев подошел к столу, закрыл ноутбук, достал из ящика стола стопку писчей бумаги, взял авторучку и написал:
«Подмораживало. Поросшие желтеющей травой кочки обочь узкой лесной тропинки, вчера еще влажно-упругие под ногами, отвердели…»
В дверь постучали. Ермолаев вскочил со стула, ринулся в прихожую. Отворил, не спрашивая, кто там.
Двое парней прошли мимо него, как мимо куста – задев, но не обратив внимания.
- Сёмка! – сказал один. – Замеряй жилплощадь!
Сёмка вытащил из кармана потертой кожанки лазерную рулетку. По стенам заплясала красная светящаяся точка.
- Двадцать два, - сказал он.
- Уплотняем! – сказал Васька. – Семья Трофименко!
Он сам не назвался, но Ермолаев откуда-то точно знал, как его зовут, и обратился к нему по имени-отчеству:
- Василий Никитич, а мне куда?
- Да вон в угол койку сдвинь, всего делов. Они, Трофименки, тихие, и мальчонка у них тихий. Не журись, писатель.
***
Ермолаев сидел на своей койке, поджав колени. Трофименки спали, почти не храпя. Мальчонка ихний тоже дрыхнул на сундучке. Не страшно.
Ермолаев взял карандаш и написал на обоях:
«Подмораживало. Кочки вдоль тропки промерзли и закаменели. Бурая прошлогодняя трава топырилась сквозь снег, как щетина на покойнике…»
- Тьфу! – сказал Ермолаев. – Сквозьснегкак. Зьснгк. Не годится.
***
Встал, подошел к столу, открыл ноутбук. Пока ноутбук выходил из спящего режима, подошел к окну.
Там внизу, как всегда, стояли машины у тротуара, в том числе и его собственная. Но убитый все еще лежал посреди проезжей части. Собака породы бигль вылизывала кровь из-под его простреленной головы.
Хозяйка собаки, дамочка в пуховой куртке, стояла на тротуаре, уткнувшись в айфон.

Кинематограф- антибуржуазная сказка для бедных

Кинематограф на заре своего существования был сказкой для бедных, с антибуржуазной социальной начинкой. А как иначе, если именно низшие слои населения делали кассу?
«Согласно неписаным законам, установившимся в кино, богачей полагалось изображать противными, эгоистами, скупыми, безнравственными — главное безнравственными! — а бедняки были приветливы, добры, честны — словом, обладали всеми добродетелями. Бедная мать обожала своих детей и работала для них как раба. Отец обожал мать и никогда не нарушал святости домашнего очага. А богач жестоко обращался с бедняком, у него было множество любовниц, он занимался бесчестными махинациями на бирже, подсыпал толченый мрамор в сахарную пудру, эксплуатировал Даже свою жену, а его дети были, конечно, «бедными маленькими богачами».

…Но семья бедняков, образец всех совершенств, без единого исключения, жила в вечном счастье и согласии».

К. Гриффит. «When the Movies Were Young»

Альтернативная история русской литературы 20 века

А скорее, не история, а её возможные, намечавшиеся пути, которые были перекорежены социальным взрывом. Денис Драгунский предполагает:
Вспомнилась фраза Шкловского: "По гамбургскому счету - Серафимовича и Вересаева нет. Они не доезжают до города".
Дело, однако, не только в качестве прозы. Дело еще и в той жизни, которая за окнами.
Напряжем фантазию и представим себе, что Николай согласился на "ответственное министерство", то есть, по сути, на конституционную монархию. Или мы бы жили в республике Львова, Милюкова и их преемников.
Картина литературы изменилась бы радикально.
Прежде всего, никто бы никуда не эмигрировал. В России жили бы Бунин и Куприн, Шмелев и Осоргин, Замятин и Алданов, Тэффи и Аверченко и многие другие. Философы в том числе: Бердяев, Лосский, Карсавин, Трубецкой.
Весьма вероятно, в Россию вернулся бы Набоков.
Горький, Алексей Толстой и Маяковский играли бы более скромную роль.
А многих писателей просто бы не было.
Например, Петра Павленко, Федора Гладкова, Федора Панферова и жены его Антонины Коптяевой, Георгия Маркова, Анатолия Иванова, Ивана Стаднюка, Бубеннова, Бабаевского, Кочетова, имя же им легион. Они бы занимались каким-то полезным трудом.
Не было бы Шолохова, как ни смешно. Вообще. В приницпе.
Фадеева, скорее всего, тоже.
Сомневаюсь в появлении писателей, которые начинали "рабкорами" и вообще газетчиками - Андрея Платонова, например. Ильфа и Петрова, Катаева.
И уж конечно, не было бы писателей (особенно поэтов), слава которых на 80% состоит из того, что их "запрещали".
Эти мысли - не просто упражнение.
Каждый писатель, хороший и плохой - дитя эпохи.
Но не каждый - ее паразит.