Максим (monetam) wrote,
Максим
monetam

Про жалость

По Ольшанскому
В нашем прекрасном и страшном двадцатом веке хочется любить всех, потому что в нашем двадцатом веке все проиграли, и всех жалко.
Жалко всех тех, кто выбрал остаться вне коммунизма, - и заплатил за это жизнью, свободой, домом, имуществом, просто ушедшей не в ту сторону судьбой, как кривая ветка.
Жалко всех тех, кто выбрал советский мир, и чьи надежды, чьи странные теперь мечты, надрывная работа, жестокость, - оказались напрасными в том самом будущем, которого они так ждали.
Жалко всех тех, кто и вовсе ничего не выбирал, а просто жил, выживал, утрамбовывался в той тесной реальности, состоявшей, как теперь кажется, из постоянной спрессованности людей в комнатах, очередях, трамваях, тюрьмах, - и кого пропаганда, та или эта, так толпами и записала в хорошие или плохие.
И авторов доносов - жалко.
Нужно ведь сделать усилие над собой, и увидеть себя - не его, а себя, - сломанным, на душу взявшим не просто гибель других, но, главное, худший вид самоунижения.
И священников, отрекавшихся от религии, - жалко.
Страшное же дело: потративший на литургию, на соединение с Богом всю жизнь человек, который вдруг говорит: я, товарищи, осознал... И кем он будет, если окажется, что Бог - есть, а товарищей - нет?
И воевавших на той, на немецкой стороне русских - жалко.
Это теперь, из положения позднего, счастливого послезнания, когда видишь вечное уже 9 мая, когда ты все смотрел, все читал, - легко кидать в лицо мертвым их преступления и ошибки.
А тогда, если власть отняла у тебя все, если этот советский мир тебе чужой, а тут немцы, но нет еще в жизни никакого 9 мая, - легко ли тогда?
И даже бывших партийно-гбшных страшилищ - жалко.
Представьте такого советского пенсионера - беспомощного, пустого, и море крови у него сзади, - а он даже и ужаснуться ему, этому морю, не может, потому что он пуст.
Столовая, поликлиника, еда в судке, домино, газета "Труд", почти миллион человек убили за два года, столовая, поликлиника, картишки, газета, а дальше ничего, дальше смерть.
Ну жалко же их всех, куда деваться.
Весь наш несчастный двадцатый век.
И я не могу понять идеологов, которым нужно кого-то из него вычеркнуть.
Я никого не могу вычеркнуть - хотя бы потому, что они сами так яростно вычеркивали друг друга, что уже хватит, не надо.
И я не могу понять чиновников, которые вроде бы говорят правильные слова - примирение, родина, - но что-то с этими словами не так.
Не получается примирения у чиновников.
А не получается, думаю, потому, что их двадцатый век - это примирение победителей с победителями.
Одно начальство, в мундире или в рясе, - должно торжественно обняться с другим начальством, которое во френче или райкомовском пиджачке.
Но наш двадцатый век - это не праздник сплошных победителей, и я не хочу обниматься с начальством.
А настоящее примирение - это сочувствие всем проигравшим.
Единство со всеми обманутыми, совершившими трагическую ошибку, погубленными, погубившими себя, не сумевшими спастись, и сумевшими, но все равно что-то важное навсегда потерявшими.
Единство хоть на минуту.
Нелепое, неуклюжее, - как растерявшийся человек, который снимает шапку и крестится.
И идет дальше.
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment