Максим (monetam) wrote,
Максим
monetam

Categories:

денарий 207 г.д.н.э.

И опять таки я купил себе старинный денарий !






На аверсе изображение самое стандартное : голова Ромула, слева X. а на реверсе - диоскуры - братья-близнецы Полидевк и Кастор, сыновья Зевса и Леды, внизу надпись ROMA.

Стал собирать про него информацию - так просто удивился тому, насколько насыщеным это был год !
Текст дальше будет большой, но интересный...

В 207 г. д.н.э. консулами в Риме были далеко не рядовые личности. И на их долю выпали события очень даже не рядовые. Связаны они были, конечно же, с шедшей Второй Пунической войной, с очередным натиском пунийцев на Апеннины.
Консулами в тот год были Гай Клавдий Нерон (патриций) и Марк Ливий Салинатор (плебей). Триумф обоих консулов.
Осенью предыдущего года пришли известия из Марселя о том, что брат Ганнибала Гасдрубал проводит набор рекрутов в южной Галлии и Лигурии. Однако римляне никак не рассчитывали, что неприятель пересечет Альпы столь стремительно. Ливий ясно дает понять, что Гасдрубал проследовал путем Ганнибала: очевидно, вверх по долине реки Дюранс и через перевал Монженевр. Дело происходило в начале года, возможно, даже в мае, следовательно, перевалы, ведущие с севера на юг, как, скажем, Мон-Сени или Клапье, полностью исключаются: зимой и весной они непроходимы. В это время года единственно возможные пути лежат через Монженевр и Ларш.
Добравшись до долины По, Гасдрубал осадил Плаценцию, возможно, рассчитывая воодушевить местных кельтов, но захватить колонию так и не смог. Он отослал четырех кельтских всадников и двоих нумидийцев на юг с письмом к брату, договариваясь воссоединиться с ним в Умбрии. Тем временем Ганнибал покинул зимние квартиры в западной оконечности Италии и двинулся на север. Нерон устремился на юг, навстречу Ганнибалу. Две армии встретились у Грумента (совр. Грументо) в долине реки Агри. Нерон переместил свой лагерь на расстояние 1 500 м от расположения войск Ганнибала, контролируя дорогу на север и препятствуя передвижению неприятельских фуражиров. И снова рассказы Ливия о крупных битвах изрядно преувеличены, однако мелкие стычки наверняка следовали одна за другой по мере того, как Ганнибал пытался прорваться сквозь строй врага. Ганнибал, очевидно, двигался по пути, где позднее была проложена дорога Виа Геркулиа, что вела на север через Анксию (совр. Анци) и Потенцию (совр. Потенца) к Апулии. Предводителю карфагенян удалось ускользнуть от Нерона, прибегнув к ночному переходу, так что он добрался до Венузии раньше своего противника. Оттуда карфагенянин двинулся на северо-восток к Капозе, городу неподалеку от Канн, и там остался дожидаться известий от брата.
Шестеро всадников отправились на юг и въехали на территорию Лукании, но, узнав, что Ганнибал уже отправился на север, попытались его догнать. Возможно, из-за того, что по пятам за Ганнибалом шла армия Нерона, всадники спустились к берегу, где близ Таранто столкнулись с римским войском и были захвачены в плен. Их под усиленной охраной немедленно препроводили в лагерь Нерона. Нерон прочел письмо Гасдрубала и отослал его в сенат, советуя отозвать легион из Капуи и отправить его заодно с двумя новыми городскими легионами в Нарнию (совр.Нарни), город, расположенный на Фламиниевой дороге в 70 км к северу от Рима.
Нерон же задумал дерзкую авантюру. Той же ночью, отобрав 6 000 лучших пехотинцев и 1 000 всадников и приказав им взять с собою только оружие, он выступил из лагеря. Воинство двинулось вверх но долине Офанто к Лукании, причем Нерон сообщил своим людям, что цель их — ближайший город на территории Лукании, находящийся в руках карфагенян. Когда же полководец удалился на достаточное расстояние от Ганнибала, он открыл солдатам правду: они шли на север, чтобы воссоединиться со вторым консулом у города Сена Галлика (совр. Сенигаллия), примерно в 400 километрах от побережья Адриатики. Перед выступлением Нерон выслал гонцов на территорию Ларина (совр. Ларино), а также в земли марруцинов, френтанов и претуттиев, через которые ему предстояло пройти, веля тамошним жителям сносить к дороге запасы провианта. Тот факт, что Лучера в этом списке не значится, доказывает, что Нерон рассчитывал пересечь Апеннины и не собирался спускаться к берегу до тех пор, пока не доберется до Ларина. А оттуда полководец мог пройти вниз по долине реки Сино. При таком маршруте расстояние между Канузией и Сеной составляет около 475 километров.
На всем пути местные жители сносили к дороге запасы продовольствия, чтобы солдатам не пришлось задерживаться в ходе стремительного продвижения на север. Все понимали, что этот поход — переломное событие войны, и смелое предприятие было встречено с немалым энтузиазмом. По пути к колонне пристраивались ветераны былых сражений и юноши, мечтающие стяжать бессмертную славу. Всех годных к воинской службе Нерон принимал. А войско спешило все вперед и вперед. Вскоре холмы остались позади, и армия вышла к 6epeгy. Римляне прошли под скалами Васто, на которых высился город Гистоний, и двинулись дальше по бесконечной дороге вдоль моря. Спустя неделю после выступления армия уже приближалась к Сена Галлика, где стояли лагерем легионы Салинатора. Нерон выслал гонцов выяснить, хочет ли второй консул, чтобы он вступил в лагерь открыто или же тайно. В ответ Салинатор велел полководцу войти под покровом темноты. Выло условлено, что каждый новоприбывший разместится в палатке воина соответствующего ранга, так что лагерь в размерах не увеличится. Там уже находилось четыре легиона, поскольку 34-й и 35-й отступили перед натиском Гасдрубала и воссоединились с консулом. Сам Гасдрубал стремительно наступал вдоль берега и стоял лагерем в каких-нибудь 500 м. Консулы решили использовать завоеванное преимущество и на следующее утро предложили битву. Гасдрубал сразу же догадался: что-то неладно. Богатый опыт подсказывал карфагенянину, что к противнику подошло подкрепление. Он выслал разведчиков проверить, не увеличился ли в размерах римский лагерь, но проверка ничего не дала. Однако с наступлением ночи разведчики вернулись с важным известием: в лагере претора сигнал к вечерней страже прозвучал один раз, а в лагере консулов — дважды. Тайное стало явным. Римляне, неисправимые формалисты, сами себя выдали. Под покровом ночи Гасдрубал, должно быть, решив, что с братом его случилось что-то неладное, снялся с лагеря и начал отступать. Во время перехода проводники дезертировали, и полководец не смог отыскать брода через Метавр. Должно быть, четвертая стража уже близилась к концу: Гасдрубал приказал своим людям идти вдоль южного берега реки до рассвета, когда станет возможно отыскать дорогу.
С первым лучом солнца римляне ринулись вслед Гасдрубалу. Нерон во главе конницы спешил вперед и, должно быть, настиг карфагенян еще утром. Чуть позже подоспели легковооруженные войска под началом претора Лицина. Понимая, что невозможно двигаться вперед, непрестанно подвергаясь нападениям шеститысячной конницы и тринадцатитысячного легковооруженного войска, Гасдрубал попытался встать лагерем на холме над рекой. Когда же — возможно, около полудня — подошел Салинатор во главе тяжелых пехотинцев и двинулся в наступление, построив войско в боевой порядок, Гасдрубал осознал, что сражения ему не избежать. Рассказ о битве содержится в небольшом отрывке из Полибия, однако в том, что касается места битвы, приходится полагаться на топографию Ливия, описанную крайне неудовлетворительно. Скорее всего армии сошлись на южном берегу реки близ Монтемаджоре, но с уверенностью ничего утверждать невозможно. Полибий уверяет, что Гасдрубал выстроил своих кельтов и испанцев очень узким фронтом, поставив впереди 10 слонов. В таком боевом порядке он атаковал левый фланг римлян, вознамерившись победить или умереть. Правый фланг римлян, учитывая пересеченный характер местности, не имел возможности вступить в соприкосновение с левым флангом карфагенян, но обошел Гасдрубала сзади и атаковал его с тыла. Слоны вышли из повиновения и сеяли хаос в своих же рядах, так что погонщики, специально для этой цели вооруженные долотом и деревянным молоточком, вынуждены были убить животных (долото вбивалось в основание черепа). В гуще битвы пал Гасдрубал, а вместе с ним погибла последняя надежда выиграть войну.
Одержав победу, римляне штурмом взяли карфагенский лагерь. Полибий утверждает, что в битве погибли 10 000 карфагенян и 2 000 римлян. Ливий умножает потери карфагенян едва ли не впятеро.
Что касается Рима, то нечего даже пытаться описывать ни то напряженное ожидание, в котором долго находилась столица, ни восторг ее при вестях о победе. Все эти дни, от восхода солнца до заката, ни один сенатор не покидал курии, а народ — Форума. Женщины в тягостном сознании собственной беспомощности переходили из храма в храм, докучая небожителям молитвами, заклятьями, обетами. Первые смутные слухи донеслись из лагеря, запиравшего выход [305] из Умбрии: туда будто бы прибыли два всадника и сообщили, что враг разбит наголову. Этот слух сперва только пересказывали друг другу, но верить ему не осмеливались: он был не только чересчур радостным, но и чересчур скорым — ведь сражение, как говорили, произошло всего два дня назад. Потом из того же лагеря доставили письмо, подтвердившее известие насчет всадников. Весь сенат выбежал из курии навстречу гонцу, а народ так тесно сгрудился у дверей, что гонец не мог проложить себе путь через толпу, — его тянули за руки, за одежду, кричали, чтобы письмо сперва прочли на Рострах{91}, а потом уже в сенате. Но толпу оттеснили и заставили людей сдержать и умерить переполнявшие их чувства. Письмо было оглашено и в курии, и в Народном собрании, но и тут не все предались ликованию вполне: многие твердили, что надо дождаться послания консулов и их нарочных.
Наконец по городу пронеслось: нарочные подъезжают! нарочные уже рядом!
Поистине все возрасты, от мала до велика, хлынули навстречу. Сплошная вереница протянулась вплоть до Мульвийского моста. Посланцы — то были Луций Ветурий Филон, Публий Лицйний Вар и Квинт Цецилий Металл — достигли Форума в окружении неисчислимого множества людей всех сословий; и сами они, и их спутники без умолку отвечали на расспросы, и из уст в уста передавалось: «Вражеское войско истреблено! Гасдрубал погиб! наши легионы целы! консулы невредимы!» Стоило громадного труда остановить толпу у дверей курии и не дать ей смешаться с сенаторами. [306]
Выступив перед сенатом, Луций Ветурий взошел на Ростры и прочитал письмо консулов еще раз, потом он говорил от себя, подробно и обстоятельно, а народ откликался громовым шумом ликования. С Форума одни поспешили в храмы, вознести благодарность богам, другие — домой, разделить радость с женою и детьми.
Сенат назначил трехдневное всеобщее молебствие, и все три дня храмы были переполнены мужчинами, женщинами и детьми в праздничных одеждах. Казалось, что война уже закончена, что Ганнибала нет больше в Италии. И правда, с этого времени римляне без опасений заключали сделки, продавали, покупали, одалживали и возвращали долги — совершенно так же, как в мирную пору.
Возвратившись в свой лагерь, консул Гай Клавдий приказал подбросить голову Гасдрубала караульным на передовых неприятельских постах. Пленных африканцев в цепях выводили напоказ за лагерный вал, а двоих пленных консул освободил и отпустил, чтобы они поведали Ганнибалу обо всем случившемся в Умбрии.
Ганнибал, потрясенный двойным горем — бедою отечества и смертью брата, — сказал, что участь Карфагена решилась. Он отступил из Апулии в Бруттий, чтобы стянуть туда, в крайний угол Италии, все войска свои и союзников: защищаться на более обширном пространстве он был уже не в силах.
После победы торжества по ее случаю стали только делом времени. И они – произошли.
В конце года в столицу явился Квинт Фабий Максим Младший, легат консула Ливия. Консул извещал сенаторов, что для обороны Северной Италии достаточно того войска, которым командует бывший претор Луций Порций, а он, Ливий, со своими легионами может возвратиться в Рим. Сенат постановил, чтобы вернулся не только Ливий, но и его товарищ по должности Гай Клавдий Нерон; правда, Нерону велено было войско оставить на месте, ибо Ганнибал — в отличие от брата — был жив и все еще опасен.
Консулы через гонцов и нарочных уговорились, что приблизятся к Риму хотя и с разных сторон, но одновременно, сохраняя то же единодушие, какое обнаружили в борьбе с врагом, и, если кто прибудет первым, тот должен ждать товарища. Но случилось так, что оба прибыли в Пренесту{92} в один и тот же день. Оттуда они отправили распоряжение сенату собраться в храме Беллоны{93}. Весь Рим высыпал им навстречу, все приветствовали консулов, все рвались вперед — коснуться руки победителей, поздравить их, принести благодарность за спасение государства. В курии Ливий и Клавдий, по заведенному издавна обычаю, доложили о счастливом исходе битвы и потребовали, чтобы бессмертным богам были возданы божественные почести, а им, консулам, разрешено триумфальное шествие. Сенаторы отвечали согласием. Благодарственное молебствие богам назначается от имени обоих консулов, триумф назначен тоже обоим. Меж собой консулы решают, что триумф будет общим, а так как победа одержана в провинции Марка Ливия и поскольку у стен Рима находятся лишь его войска, Ливий въедет в город [311] на колеснице, запряженной четверкою белых коней, а Гай Клавдий верхом.
Общий триумф умножил славу обоих, но особенно возвысил и возвеличил Гая Клавдия Нерона.
— Смотрите, смотрите, — говорили все, указывая на Нерона, — это он за шесть дней прошел всю Италию и обманул самого Ганнибала! Он один защищал Рим в двух местах сразу: в Апулии — мудростью военачальника, в Умбрии — храбростью воина. Одного имени Нерона оказалось довольно, чтобы сковать Ганнибала, и лишь участием Нерона в сражении уничтожен Гасдрубал. Пусть же красуется другой консул на пышной и высокой колеснице, истинный триумфатор, истинный победитель — вот он, едет верхом! Да что толковать, пусть даже бы он шагал пешком — Рим всегда будет помнить Гая Нерона, и не только ради его подвига, но и ради презрения к славе!
Такие речи сопровождали Гая Нерона вплоть до самого Капитолия, где консулы принесли богатую и пышную жертву Юпитеру Всеблагому и Всемогущему.
В казну Ливий и Клавдий внесли три миллиона сестерциев и восемьдесят тысяч ассов, воинам роздали по пятьдесят шесть ассов (по стольку же, разумеется, должен был получить и каждый солдат Гая Клавдия).
Во время-шествия римские всадники на все лады расхваливали легатов Луция Ветурия и Квинта Цецилия и советовали народу избрать их консулами на следующий год. Назавтра после триумфа Клавдий и Ливий, выступая в Собрании, подтвердили, что храбрая и верная служба обоих легатов принесла великую пользу и командующим, и войску. И консулами на следующий год были избраны Луций Ветурий Филон и Квинт Цецилий Метелл.

2.Не менее активные, хотя и несколько менее кровопролитные боевые действия шли в это время в Испании. И там римлянам сопутствовал успех !
Когда Гасдрубал Барка двинулся в Италию, на его место прибыл из Африки новый полководец, Ганнон, с новым войском. Он встретился с Магоном в земле кельтиберов, и вдвоем они за короткое время набрали на службу большое множество воинов из этого племени. Сципион выслал в Кельтиберию десять тысяч пехоты и пятьсот конников под начальством Силана. Несмотря на трудные горные дороги переход был молниеносным: римляне обогнали самую молву о своем приближении, и враг ни о чем не подозревал.
Лазутчики донесли, что неприятель стоит двумя лагерями по обе стороны от главной дороги: слева — кельтиберские новобранцы, справа — пунийцы. Пунийцы укрепили и охраняли лагерь по всем правилам военного искусства, кельтиберы вообще не соблюдали никаких правил осторожности: чего, на самом деле, опасаться в своих краях, в своей земле?
Силан рассудил, что напасть надо на левый лагерь. Римляне были уже в каких-нибудь пяти километрах, но холмы по-прежнему скрывали их от глаз противника. Остановив отряд в лощине, Силан приказал солдатам поесть и отдохнуть. Потом, в той же лощине, они бросили всю свою поклажу и построились в боевую линию. Их заметили лишь тогда, когда они были совсем рядом. Поднялись крики ужаса. Магон вскочил на коня и сам выехал на разведку. Вернувшись, он наспех выстроил своих, разделив их примерно пополам. Четыре тысячи пехотинцев с большими щитами и двести конников вышли из лагеря, прочие составили резерв.
Едва кельтиберы показались перед валом, римляне метнули дротики. Кельтиберы присели, и дротики просвистали у них над головой. Тогда они живо поднялись и сами метнули копья. Римляне защищались по-своему: они тесно сомкнулись и сдвинули щиты. Вслед за тем начинается рукопашная. У испанцев в обычае быстрый наскок, короткая схватка, стремительное отступление, новый наскок; римляне же бьются, не сходя с места, и теперь все преимущества были на их стороне, потому что на лесистом склоне проворство и ловкость бесполезны, а потребны выносливость и сила. Скоро почти все четыре тысячи тяжелой пехоты кельтиберов полегли под римскими мечами (крутизна и заросли очень затрудняли бегство), был разбит и резерв, и карфагенская подмога, подоспевшая из второго лагеря. Магон увел из битвы не больше двух тысяч воинов, Ганнон, который подошел уже к концу сражения, попал в плен вместе со своими солдатами. Остатки кельтиберских новобранцев попрятались в горных чащобах, а потом разбежались по домам.
Это была очень своевременная и очень важная победа. Не только кельтиберов, но и всех вообще испанцев она разом лишила охоты поднимать оружие протии римлян. Но война продолжалась: на краю Испании — вдоль реки Бетис — стояло войско Гасдрубала, сына Гисгона, и туда же бежал Магон. Не мешкая, Сципион выступил к югу, но пунийцы с величайшей поспешностью отошли к самому берегу Океана, к городу Гадесу. Гасдрубал засел в Гадесе, а своих людей разбил на отряды и расставил по разным городам, чтобы воины защищали стены, а стены — воинов. Захватить эти города один за другим было делом если и не очень трудным, то уж, во всяком случае, очень долгим, и Сципион, признав, что вражеский полководец нашел единственно верное решение, повернул назад. Но и оставлять эту часть страны в безраздельном владении карфагенян он не хотел и потому приказал брату, Луцию Сципиону, осадить самый богатый из тамошних городов — Оронгий.
Не начиная осадных работ, Луций Сципион послал к воротам парламентеров, которые безуспешно уговаривали горожан сдаться. Затем начались работы, и город был обнесен рвом и двойным валом. Когда же работы закончились, Луций Сципион разделил свое войско на три части, чтобы, сменяя одна другую, они вели приступ непрерывно. Особенно тяжело пришлось первым. Под градом камней и дротиков они насилу смогли приблизиться к стенам и приставить штурмовые лестницы. Но стоило им начать взбираться по ступеням, как сверху опустились вилы на очень длинных рукоятях и железные крюки на веревках, и вилы сталкивали смельчаков наземь, а крюки зацепляли за одежду, и человек повисал в воздухе или, втянутый на стену, попадал в руки осажденных.
Тут Луций Сципион велит первой трети отступить и вводит в бой всех остальных сразу. Увидев перед собою свежего противника, горожане, уже измученные битвой, в страхе бросают свои посты на стене, а пунийский гарнизон, боясь измены испанцев, собирается весь на главной площади.
Больше всего горожан страшило, что римляне, ворвавшись в Оронгий, будут резать всех подряд, не различая испанцев от пунийцев. И вот они стекаются густой толпою к воротам и внезапно распахивают их и выбегают наружу, держа перед собой щиты — чтобы защитить грудь от копий и дротиков — и размахивая правой рукой — в знак и в доказательство того, что они бросили свои мечи. Но римляне либо не заметили этого издали, либо заподозрили какую-то хитрость. Они ударили на безоружных перебежчиков, точно на врагов в боевом строю, всех до единого положили и теми же воротами проникли в город. Были выломаны и прочие ворота, на улицах появились первые конники; они мчались во весь опор к главной площади, — такой приказ они получили от Сципиона, — а следом летела легкая пехота.
Римляне не грабили дома и не убивали никого, кроме тех, кто защищался с оружием в руках. Никакого вреда или ущерба ни горожанам, ни их имуществу причинено не было — лишь триста главных пособников карфагенян разделили судьбу пунийского гарнизона: их взяли под стражу, чтобы позже продать в рабство. При взятии Оронгия врагов погибло почти две тысячи, римлян — не более девяноста.
Публий Сципион не находил слов, чтобы подобающим образом выразить свою радость и похвалить брата. Он сказал только, что захват Оронгия — успех и подвиг не меньший, чем взятие Нового Карфагена.
Надвигалась зима, и ни осаждать Гасдрубала в Гадесе, ни охотиться за его отрядами, рассеянными по всему югу Испании, времени не было. Сципион развел легионы по Зимним квартирам, брата Луция отправил в Рим с Ганноном и другими пленниками, а сам удалился в Тарракон.

3. Печальное состояние раздоров представляла в то время Греция. Несмотря на то, что там были противники Рима, великий пуниец отчаялся к тому времени получить от них какую-либо помощь. Греки и македоняне сильно увязли в собственных дрязгах. И в этой мутной воде римская дипломатия успешно нейтрализовала противников, и нашла неплохих союзников.
С одной стороны были противники римлян – Македония, Ахейский союз, и Вифиния. Ну а противниками противников стал Этолийский союз, мессенские полисы и Спарта, Пергамское царство.
Отношения в Греции послужили решающим обстоятельством, парализовавшим деятельность царя Македонии Филиппа V. Греки, как ахейский союз, в общем дружественный македонскому царю, так и этолийский союз, враждебный ему, подозрительно относились ко всякому усилению Македонии. Крупные рабовладельцы ахейского союза во главе с Аратом были заодно с ней, когда им непосредственно угрожали революционно-демократические силы Пелопоннеса. Но рост могущества Македонского государства и усиление его влияния в Греции грозили ахейскому союзу потерей политической самостоятельности. Эти обстоятельства определяли не всегда твердую позицию союза в отношении Македонии. Дружба Fхейского союза с македонскими царями неоднократно прерывалась враждебными действиями. Большим препятствием для установления македонской гегемонии в Греции явилось противодействие демократических государств во главе с Этолией, поддержанное социальным движением в Мессении и Спарте. Конечно, все эти обстоятельства были внутренним делом самих греческих государств, диктовались социально-экономическими интересами различных слоев греческого общества, а не инспирировались римлянами извне. Но римляне в борьбе с Филиппом безусловно использовали эти противоречия и старались бороться с ним силами самих греков, о чем определенно свидетельствует римско-этолийский союз против Македонии, заключенный в 212 г. до н. э. Этому союзу предшествовали тайные переговоры М. Валерия Левина с руководителями Этолии, подготовившими съезд этолийцев. На съезд с небольшой эскадрой легких судов прибыл римский полководец; он убеждал этолийцев заключить с Римом союз против Македонии. Обращает на себя внимание стремление римского представителя убедить этолийцев в полезности объединения их общих усилий против опасных македонских соседей. Успехи римлян в Сицилии и Италии, взятие ими Сиракуз и Капуи приводились на съезде как доказательство наступившего в пользу Рима перелома в пунической войне. Такое положение дает римлянам возможность изгнать македонян из этолийских городов, вернуть этолийцам Акарнанию и заставить Филиппа «опасаться за самую Македонию». Эти утверждения римского полководца были подтверждены руководителями Этолии Скопасом и Доримахом, способствовавшим заключению дружественного союза с римлянами. Любопытны условия, на которых союз был заключен. 1) Союз между этолийцами и римлянами не является лишь двухсторонним союзом. Он может быть расширен за счет включения в него других государств Балканского полуострова и Азии. Даже указываются конкретные претенденты: элейцы, лакедемоняне, фракийцы, иллирийцы, цари Малой Азии. Этот пункт красноречиво говорит о том, что союз с этолийцами римляне считали первым шагом на пути создания большой антимакедонской коалиции. 2) Этолийцы должны тотчас же начать военные действия против Филиппа на суше. Рим пришлет им на помощь 20 судов. 3) Все завоеванные в войне города до Керкиры переходят к этолийцам, «земля и строения, стены и поля»; вся же военная добыча становится достоянием римлян. 4) Римляне должны стремиться возвратить Акарнанию этолийцам. 5) Непременным условием заключения мира этолийцев с Филиппом должно быть требование воздержаться «от всяких неприязненных действий против римлян, их союзников и их подданных». Со своей стороны, заключив союз с македонским царем, Рим обязан потребовать от него не вести войну с этолийцами и их союзниками.
Как видно из этого договора, Рим не стал в позу пассивного созерцателя в греко-македонских отношениях. Будучи связан войной с Ганнибалом, он, естественно, не искал тогда на Балканах территориальных приобретений, но, используя противоречия в греко-эллинистическом мире, старался окружить Филиппа со всех сторон врагами.
Главное острие римско-этолийского договора направлялось против Македонии. Вместе с тем договор имел цель разъединить Грецию, а потом создать из своих сторонников антимакедонскую коалицию. Этим объясняется то положение, что союз Этолии с римлянами воспринимается рядом греческих государств как опасный акт против греческой независимости, что особенно ярко подчеркивалось представителем Акарнании Ликиском в его речи перед лакедемонянами. Призывая их к совместной борьбе против римлян, он указывал: «Нынешняя война угрожает эллинам порабощением иноплеменниками, которых вы думали накликать только на Филиппа, и не видите, что призвали их против вас самих и всей Эллады. Этолийцы поступают теперь точно так же, как те народы, которые в военное время вводят в свои города гарнизоны, превосходящие собственные их войска, и тем рассчитывают упрочить свое положение, но потом, лишь только избавятся от страха врагов, предают себя во власть друзей. Ибо в желании одолеть Филиппа и сокрушить македонян, сами того не понимая, накликали на себя с запада такую тучу, которая на первых порах, быть может, затемнит одних македонян, но потом угрожает такими бедами всем эллинам». Римско-этолийский союз поставил Филиппа в тяжелое положение. Союз оживил надежды варварской периферии, постоянно беспокоившей Македонию, на ее ослабление. Прежде чем идти с войском в Грецию, македонский царь, стараясь укрепить свой тыл, навел «трепет и ужас» на иллирийцев, вынужден был предпринять поход в Пелагонию, во Фракию против медов. В это время против Филиппа поднялись войной этолийцы. Левин взял штурмом Закинф, овладев акарнанскими городами Эниадами и Назом, отдал их этолийцам; затем он возвратился на Коркиру, полагая, что Филипп достаточно связан войной на своих границах. Цель римской дипломатии оказалась достигнутой: Филипп увяз в Греции и не мог мешать Риму. Прибыв на родину, М. Левин поспешил успокоить сенат: «Филипп прогнан им обратно в Македонию и удалился в самую глубь своего царства, так что оттуда можно вывести легион; для отражения нападения Филиппа на Италию достаточно флота». Такое поведение римлян диктовалось, конечно, не тем, что Филипп прогнан обратно в Македонию, но тем, что против него уже стала воевать целая коалиция, оформившаяся в 211—210 гг. до н. э. В коалицию входили элейцы, спартанцы, мессенцы. К ним присоединились северные враги Македонии, иллирийцы, дарданы и даже пергамский царь Аттал I. Участие Пергамского царства в антимакедонской коалиции не было случайным. Оно вызывалось усилившимися противоречиями между Македонией и Пергамом. Закончившееся в 215—214 гг. восстановление государства атталидов превратило Пергамское царство в одно из важнейших восточных государств. Обладая хорошей армией и флотом, оно стремилось укрепить свои позиции на берегах Эгейского моря, на подступах к проливам. Это стремление выражало интересы правящей верхушки торговых городов Малой Азии, которые находились в резком противоречии с действиями и политикой Филиппа V, боровшегося за гегемонию не только в Греции, но и в Эгейском море. Деятельность македонского царя вызывала поэтому сопротивление не только со стороны старых греческих, но и со стороны старых малоазиатских городов, руководимых Атталом I. Последний опасался сближения Вифинии с Македонией и искал себе союзников против них, чем, собственно, и объясняется участие Пергамского царства в антимакедонской коалиции.
Кульминационным периодом в войне был 208 г. до н. э., когда пергамский флот соединился с римским в Эгейском море, а на помощь Филиппу прибыла карфагенская эскадра.
Полибий указывает, что «этоляне сильно ободрились по прибытии римлян и царя Аттала». Они на всех врагов своих наводили ужас и теснили их на суше, в то время как соединенный римский и пергамский флоты действовали на море. Они представляли грозную силу, способную блокировать Грецию вместе с Македонией и с востока и с запада. Флот Филиппа не мог им противостоять.
Опасаясь неприятельского флота, настоятельно просили помощи у македонского царя беотяне, жители Эвбеи, Акарнаны и эпироты. Особенно следует отметить позицию ахейского союза, который в это время сближался с Македонией «в страхе не только перед этолянами, но и перед Маханидом, царем Спарты». Социальное движение в Спарте, обострившееся во время военных действий, вынудило ахейских рабовладельцев теснее сомкнуться с македонским царем, в котором они видели силу, способную подавить всякое революционное выступление масс. По утверждению Полибия, Филипп «отпустил все посольства с обещанием сделать каждому из них все, что позволят обстоятельства, весь отдался войне и думал лишь о том, куда и против кого ранее направить оружие».
Положение Македонии в 207 году д.н.э. оказалось затруднительным. На море господствовал флот противника. Карфагенская эскадра не проявила активных действий. Римляне, захватив и разграбив остров Эгину, передали его за 30 талантов Атталу. Они разоряли города и уводили население в рабство.
Tags: нумизматика
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments