November 20th, 2020

Про футбольное поражение, и про " в чем же тут причина".

Капитан российской команды Георгий Джикия извинился за проигрыш. Он назвал его недоразумением. "Ответственность полностью лежит на футболистах. Мы все сегодня провалились. Поэтому хочется попросить прощения у всех, кто видел сегодня этот, можно сказать, позор", - заявил футболист.
Тренер сборной России Станислав Черчесов просить прощения не стал. "Скажу банальность: у них залетело сегодня все, у нас - нет", - сказал он. Он коротко пояснил, что "сербы были свежее, лучше, и они заслуженно выиграли".
Черчесова спросили и об отставке, но отвечать он не стал: "Вопрос не ко мне. Мы начали [турнир] хорошо, но закончили неважно". Тренер добавил, что в российской команде было много новых игроков, и "сыграть с "листа" на таком уровне, видимо, не всем удается".
Один из новых игроков, защитник "Динамо" Роман Евгеньев, первый раз игравший в составе сборной, признался, что узнал о предстоящем дебюте в перерыве. Он сказал, что испытывает двоякие ощущения после игры.

Мой друг Ян Налимов пишет:
  " И вновь про уровень российского футбола. В начале «Зенит», «Локомотив», «Краснодар» и ЦСКА не одержали ни одной победы на групповой стадии Лиги чемпионов и Лиги Европы. А теперь сборная России в матче Лиги Наций со счетом 5:0 бездарно слила игру Сербии.
Сейчас все обсуждают, стоит ли оставлять Черчесова на посту главного тренера. Беда в том, что наших футболистов не исправит ни один тренер. Никто в мире не поможет. Игроки сборной просто не обладают достаточной квалификацией. Они технически слабее, чем средний европейский футболист. Проще говоря, индивидуально хуже играют. Я как-то видел товарищеский матч сборных Испании и России до 16 лет. Уже там это видно даже не профессионалу. Испанцы все исполняют легко и непринужденно, они ИГРАЮТ и получают от игры удовольствие, а наши бьются, потому что только так они могут хоть что-то сделать. В этом вся разница.
Это старая системная проблема и невозможно ее быстро решить. Но футбол игра командная, в спорте важен и настрой. Достоинство Черчесова в том, что он, хотя бы, может чаще других заставить вот этих футболистов биться с максимальной самоотдачей, играть дисциплинированно и на пределе, на морально-волевых. То есть, биться. ИГРАТЬ и получать от футбола удовольствие наша сборная не будет еще очень долго. Для этого нужно вырастить новое поколение"

Его дополняет
Если ОЧЕНЬ коротко - виноваты родители и школа...
🧐 Менталитет "ты не играешь в игру - ты, сука, "защищаешь честь родителей, школы, города, страны, и потому сдохнешь, но выиграешь!" уродует будущих игроков уже в детстве. Да-да, пресловутая "советская школа", когда 11 человек должны были "победить капитализм" и что-то там кому-то в Вашингтоне доказать, как все они неправы

В итоге все кивают, что нет должной тренерской школы. Есть старые навыки советской школы, которые работают плохо. Ибо по старому - уже нельзя, и люди не тем, и дети не те, и молодежь не та.

Я лишь добавлю, что новая тренерская школа - она постепенно пробивается, и развивается. Европейские педагогические/тренерские навыки будут все больше проникать в российский футбол - и его беда в том, что он пока самодовольно открещивается от европейских наработок, и самодовольно трясет старинными чемпинскими кубками прошлого века.

Крокодил -1985(6) "Разрешите вас обслужить !

 Однажды в поезде, идущем из Харькова во Владивосток, мне довелось услышать несколько диалогов.
      Вагон был грязным, замусоренным, сплошь в бумажках и засохшей еде—грязь разве что только наростами не свисала с потолка,—шумным, нервным, да вдобавок ко всему поезд этот—№ 180—здорово опаздывал.
    Проводницы Анна Никитична Батурина и Тамара Дмитриевна Косницкая, обе, судя по значкам, ударницы коммунистического труда, должны были бы, по идее, добротой своей, участливым отношением к пассажирам скрасить
опоздание, но... Впрочем, кое-что они старались делать — они веселили публику.
    Ну, например. Подходит к купе проводников пожилой человек с палкой в руке и медалью участника войны на куртке, спрашивает:
— Дочки, скажите, когда приедем в Хабаровск?
— Когда приедем, тогда скажем,— не задумываясь, в унисон отвечают «дочки».
   Разговор с другим пассажиром.
— Как мне получить постель?
— Молча!
   А вот диалог с женщиной, которая держит за руку маленького мальчугана и уже минут двадцать стоит в очереди в туалет, где плещется какой- то весельчак •—он там душ принимает, что ли?—звонко прихлопывает себя ладонями по груди и поет во всю мощь своего голоса «Раскинулось море широко ». Мальчугану невтерпеж, он приплясывает и дергает мать за руку. Наконец мама не выдерживает и обращается к проводницам:
— Второй туалет у вас когда- нибудь открывается?
— Никогда.
Пожилой человек, участник войны, все тревожится:— Разбудите меня, пожалуйста, за полчаса до Хабаровска.
— Не беспокойтесь, здесь никого не оставим.
   Любезное отношение к пассажирам, а? Но главное все-таки не слова, что произнесены, а тон, не текст, а подтекст. Анна Никитична Батурина, высокая, рыжеволосая, напудренная, статная, разбудила фронтовика, а заодно и меня (поезд приходил на рассвете)не за полчаса до Хабаровска, а за два с половиной часа. После такой побудки уснуть уже не удалось.
     Фронтовик умылся, постоял немного у бачка-титана, ощупывая его руками: а вдруг согреется, хоть чаю тогда можно будет испить, но бачок Анна Никитична и Тамара Дмитриевна топить не собирались, справедливо считая, что если приспичит, то пассажиры воды и из крана попьют, сахаром закусят—тоже сойдет!
      Раз титан нетопленый, значит, и чая нет. Вздохнул фронтовик грустно, вновь двинулся к проводницам.
— Как бы мне билет получить?
— Постель вначале сдай!
   Тяжело опираясь на палку, фронтовик пошел к себе в купе собирать постель, хотя не его это обязанность. Сдал постель, вздохнул.
— Где же хоть табличка с вашими фамилиями, уважаемые наши проводницы?— не выдержал он. Видать, манеры
проводниц допекли его незлобивое сердце.
— Корова языком слизала.
   И так он пытался фамилии выведать и эдак—ничего не получилось. Это уж я потом постарался узнать, как их зовут, но нарвался на такой отпор, что вот уже сколько времени прошло, а тот разговор до сих пор помню.
    Увы, хамство среди проводников да и вообще среди тех, кто работает на транспорте, стало распространенным
явлением, вот ведь как. Помню, ехал я из Владимира фирменным поездом «Буревестник» № 609. Стоял жаркий июнь, в нашем сидячем вагоне было не продохнуть. Окна задраены глухо, как иллюминаторы корабля, угодившего в жестокий шторм. Духота такая, что некоторые хватаются за сердце. Тем не менее проводница запрещает открывать окна.
— Но позвольте, позвольте...—попытался возмутиться кто-то из нас.
— Не позволю! —отрезала проводница.
— Простите, как ваша фамилия?
— Пойди в отдел кадров, найди мое личное дело—там узнаешь!
   Случается, что хамами оказываются мужчины, случается, увы,—женщины. Но вот какое дело—хамство никогда не бывает разнополым, хамство— вещь однополая. Мужчина-хам перестает быть мужчиной, а женщина женщиной, все уравнивается.
    Однажды одному моему товарищу- писателю потребовалась справка для получения водительских прав — о том,
что он без сдвигов и закидонов, не ходит ночью по телефонным проводам, не подпиливает ножовкой основание Останкинской башни, не пытается приготовить себе на кухне котлеты из рубленых гвоздей или сварить в кастрюльке
алюминиевую проволоку вместо макарон—словом, обычный, нормальный, психически уравновешенный человек.
     Пошел он в психдиспансер, расположенный на Малой Грузинской улице. Вы думаете, получил справку? Не-ет. Медсестры Елена Ивановна Козловцева и Татьяна Ивановна Красикова— люди в общем-то молодые, в два с лишним раза моложе моего товарища,— справку не выдали. Из-за одной формальности—у того не было с собою военного билета. Билет, в свою очередь, был сдан в военкомат — срок, так сказать, вышел Чего, казалось бы, проще—возьми да позвони в военкомат, удостоверься, что посетитель действительно сдал билет. Тем более что он не умалишенный, а уважаемый человек, орденоносец, член Союза писателей, ан нет—вместо этого он был удостоен унизительной нотации и выдворен на улицу. Тогда уже с улицы, чуть не плача, он попросил жалобным тоном, чтобы его пропустили к главврачу. В ответ на порог выметнулась одна из медсестер, уперла руки в боки, прогремела звучным, хорошо поставленным голосом:
— Здрас-с-сте, я ваша тетя!
     И опять важен не текст, а подтекст, не слова, а тон, которым они были произнесены.
Из сказанного далее следовало, что до главврача добираться не легче, чем до райского предбанника на небесах— у главврача есть свои приемные часы. В общем, не удалось моему товарищу выиграть это сражение, он удалился с позором.
      Хамство нельзя ни в коем случае оставлять без наказания. Особенно, когда речь идет о «ненавязчивом сервисе», возведенном в ранг чуть ли не характерной черты нашего транспорта. Тот, кто понастойчивее, потверже волей, обязательно доберется до личного дела той же тети Дуни или Мани, обслуживающей поезд «Буревестник», и узнает их фамилии. Но как быть с людьми, которые не обладают железной волей?
,    Помню, улетал я как-то из Калининграда в Москву. Грузчик Сергей Дмитриевич- Евсейкин принял чемодан, поставил его на тележку, махнул рукой:
— Иди, нечего тут стоять, глаза мозолить.
   Удивленным взором оглядел меня с ног до головы, когда я не ушел, дохнул сипло. Я почувствовал необходимость
немедленно закусить.
— Куда идти дальше-то? — спросил я, чуть не сбитый с ног алкогольным дыханием Сергея Дмитриевича.
   Аэропорт был новым, незнакомым, таблички еще не висели, радио молчало, тут не сразу и определишь, в какой отсек надо двигаться. Сергей Дмитриевич не выдержал, упомянул всех, кого только знал: и бога, и черта, и чью-то матушку, нелестно выразился о всеобщей грамотности, о неумении ориентироваться в незнакомой местности, кое-что еще к этому добавил и властным жестом оттеснил меня в сторону: отвали, дескать!
    Приведи я сейчас все, что он наговорил, и не назови при этом фамилию, Евсейкин ведь не узнает себя, удивится:
     — Неужто такие люди есть на свете, а?
      Есть, Сергей Дмитриевич, есть.
      Один из «таких» живет в Калининграде.
       Это вы!
       Правда, в следующий прилет в этот город я уже не увидел «мастера художественного слова» —то ли не его смена
была, то ли не удержался он на работе и переместился в другое учреждение.
        Но перемещение не означает, что Евсейкин изменился, утратил то, что имел. О-о-о, утратить это трудно!
        Почему-то нам никогда не хамят, когда мы приходим в цех большого завода, на передовую фабрику или стройку, а хамят там, где вежливость — неотъемлемая часть быта, жизни, такая же неотъемлемая, как и улыбка.
         Почему это происходит, а? В чем дело?
         Да, из всех профессий у нас самые необаятельные—профессии сферы обслуживания, сервиса. Парадокс налицо.
         Ведь сервис-то должен быть построен именно на обаянии, и тогда некоторые издержки можно покрыть простой улыбкой да двумя-тремя вежливыми фразами.
         Опоздание поезда, нехватку товаров, задержку авиарейса—все смягчит обаяние. Улыбка. Но, к сожалению, очень часто как раз улыбка и бывает страшнейшим дефицитом, примерно таким же, как мохеровый плед или ондатровая шапка.
          Да-а, как видите, даже Аэрофлот, на что уж долго держался, и тот...
          Когда один из пассажиров рейса Симферополь — Москва сказал стюардессе— очень милому и очень юному
существу с комсомольским значком на лацкане форменного пиджачка,—что обаяние, та на реплику отреагировала
мгновенно:
Хорошо, что вы не потеряли!
    Ай да молодец, сумела осадить пассажира.
    Вообще рейс тот был довольно сложным: в Москве, несмотря на весну, валил снег, нас, продержав четыре часа в самолете, так и не выпустили на взлетную полосу, высадили из лайнера.
     Но никто не роптал: погоду ведь не закажешь.
     В помещении аэропорта произошел следующий разговор пассажиров с диспетчером по транзиту:
— Простите, где можно найти дежурного начальника аэровокзала?
— А вам зачем?
— Знаете, надо бы в гостиницу устроиться. Может быть, направление какое-нибудь для этого нужно...
— Не нужно. А потом, кто вы такие?
Пассажиры.
Рейс?
— 1624.
Диспетчерша всплеснула руками:
— Я ведь самолет этот давно уже отправила.— Грозно:— Опоздавшие?
   Ну где же, простите, ваше обаяние, где милая улыбка, способная укротить свирепого тигра, а не только пассажира, четыре часа просидевшего самолете, застрявшем на взлетной дорожке?
— Опоздавшие?—грозно повторила диспетчерша.
— Нет, самолет наш даже не взлетел. По метеоусловиям Москвы.
   Ленивое движение к панели, на которой установлены торчки выключателей, кнопки, еще что-то, чего простому пассажиру, заглядывающему в прорезь пластмассового окна, не разглядеть, после этого последовал чисто служебный разговор: диспетчерша никак не могла поверить, что самолет, который она давно «отправила», находится в Симферополе.
    А что же все-таки с аэропортовской гостиницей? Пришлось обратиться к девушкам за стойкой, которые пересчитывали какие-то талоны. Они позвонили в гостиницу (хотя могли этого и не делать), мило переговорили с администратором...
    Что же выяснилось?
     Места есть, примерно десять, но их берегут для экипажа нашего застрявшего самолета. Вряд ли тут может
«высветиться» свободная койка. На счастье, «открылась» Москва, и нас пригласили в самолет. Тут тоже имела место некоторая нервность: пассажиров было человек семьдесят. И их надо было сосредоточить в основном в носу самолета, поскольку существует центровка, законы взлета и прочее, иначе машина просто-напросто перевернется либо сядет на хвост. Можно переместить разбредшихся по самолету пассажиров мило и легко, с шуткой и улыбкой, а можно менторским, приказным тоном, поглядывая на подопечных свысока, не объясняя, в чем дело, а потом с довольным видом сесть сзади, на те самые « запрещенные » — табу! — места.
     Но все это уже было сущим пустяком, главное ведь другое: побыстрее добраться до Москвы.
    Примерно так же, как эта диспетчерша, ведет себя водитель машины линейного контроля Мосавтолегтранса Александр Иванович Цуканов, выполняющий иногда обязанности диспетчера такси в московском аэропорту Шереметьево. Он получает, как говорится, «власть» в руки и тут же, возомнив себя «большим человеком», начинает превышать ее.
  ...Вывод напрашивается один: не столь бывает обидно, когда к обуви косо приколачивают подметки, легкие летние туфли превращают в тяжелые бахилы, которыми удобно месить глину, когда брюки гладят так, что они становятся жестяными, пахнут горелым, блестят ослепительно, словно их покрыли лаком, и вместо одной ровной стрелки на штанинах вдруг оказывается целых три, когда автобус подъезжает с опозданием на полчаса,—совсем обидно становится, когда те, кто причастен так или иначе ко всем подобным промахам, возводят это в норму, кричат на посетителей, вспоминая о своих—в общем-то не очень больших— правах, и ведут себя так, будто являют собою исключительную личность, которой обязаны подчиняться все и вся... В таких случаях, естественно, и возникают конфликты.
     Сейчас речь не о том, что много еще брака в работе нашего сервиса. У него есть свои проблемы, свои трудности, и
об этом нужен специальный разговор. Но уж коли сейчас, сию минуту что-то не ладится, где-то не получается— неужели трудно сгладить свою вину перед клиентом человеческим и доброжелательным отношением к нему.
       А ведь надо, бывает, всего-навсего улыбнуться, постараться исправить ошибку, избрать в разговоре дружелюбный
тон, и тогда половина всех возникших конфликтов будет сведена на нет. Попробуйте, товарищи железнодорожники, сотрудники службы быта, Аэрофлота, работники столовых и кафе, хоть разок улыбнуться, и вы сами испытаете магическую силу своей улыбки!
         Ох как нужна улыбка в нашем «ненавязчивом» сервисе, как иногда ее не хватает!