?

Log in

No account? Create an account
 
 
Максим
Из мемуаров отца: Босоногое детство.

Голодно, холодно, всюду запустение в делах. И вдруг — НЭП! В Подольске первым воспрянул наш сосед — колбасник Илларион Серпухов. Он деловито прошёлся по заведению, отстроенному ещё в дореволюционные годы, вычистил котлы для варки колбасных изделий, промыл огромную мясорубку, вмещавшую пуды мяса и сала, и отбыл в Москву. Вернулся пан паном; развалясь в пролётке, покуривал длиннющую папиросину и поглаживал на щеке пышное, величиной с двухкопеечную монету, пунцовое родимое пятно. Повертев в руках бумаги, выправленные в столице, с гордостью объявил:
— Таперича Ларька Серпухов один весь город может накормить колбасой.
Извозчик, выгрузив электромотор с приводом, подобострастно кланяясь, помог сойти на землю утвердившемуся в правах нэпману. А тот на радостях принёс нашей семье подарок: две огромные коровьи мосталыжки. Суп у нас был в тот день с жирным наваром. Мы долго выбивали из костей нежные, вкусные сгустки .
На двор прибыло соборное духовенство. Сверкая на ярком солнце яркими ризами, поп и дьякон отслужили благодарственный молебен. Поднатужился дородный дьякон, возглашая «Многая лета благодетелю нашему Иллариону Григорьевичу-у-у!».
Оборотистый, моложавый ещё мужик, Серпухов варил редких сортов колбасу, выставлял на прилавок румяные, розоватые окорока. И всё — отменного качества и вкуса.
Вынимая из-за фартука огромный острый нож, Серпухов срезал с сияющей коричневатой колбасы пластину и совал в лицо ошалелому покупателю:
— Гляди-кось, какая у меня копчёная! И зеркиля не надоть. Узрел себя? То-то! Где ещё сыщешь, окромя меня...
И правда — тонкий лакомый кусок мог вполне заменить звонкое зеркало, покрытое амальгамой.
Встряхнули кубышки и другие мастера своих дел.
На нашем дворе запылали печи давно заброшенной пекарни. Её хозяин — Селезнёв — выставил в витрине булочной ситный с изюмом, замысловатые плюшки, кренделя, баранки, калачи, пирожное. Его старался превзойти не менее удачливый Цыганков. Конкуренты, чтоб покрепче привязать к себе покупателей, закладывали в тесто больше сливочного масла, яиц, не жалели молока.
И откуда только всё вдруг взялось?
Ещё недавно многим грезилась чёрствая корка хлеба. И вот — изобилие. Сотни раз я проходил мимо лавок и булочных, чтоб издали впервые в жизни взглянуть на сказочные богатства, вдохнуть запах душистого хлеба, заманчивой снеди.
Воссиял трактирщик Теняев, встречая первых посетителей. Внизу он открыл чайную для приезжавших в город крестьян, а на верхнем этаже — ресторан, где играл ослепший на войне солдат.
Нашлась работёнка и богомазам. Облинявшие, давно не крашенные домики расцветились яркими, отлично выписанными надписями. Выделялась вывеска рыбной лавки Алкасова. Огромная и нарядная, она гласила: «Редкая торговля — анчоусы, шпроты, паюсная икра, севрюга».
Живительна, мудра была ленинская новая экономическая политика: за счёт мошны частников быстрее возродить жизнь страны, искалеченной войной и разрухой! Люди и нашего небольшого по тому времени города [в 1920 г. в Подольске насчитывалось около 12 тысяч жителей, но затем город стал быстро расти и превратился в один из крупнейших промышленных центров Московской области с населением более 200 тыс. человек — А. П.] почувствовали: жить стало лучше, жизнь становилась веселей .
Появились площадки для занятий спортом. Сотни заводских парней учились метать копьё, толкать ядро.
Но больше всего подольчане обожали велоспорт. В городе отыскалось шесть велосипедов, четыре из них — заржавелая, основательно побитая рухлядь. Настоящий, гоночный велосипед английской марки «Три ружья» был один . Владел им часовщик Ефим Дамешек.
Каждую субботу, когда работа на заводах заканчивалась в час дня, на Серпуховское шоссе, где проходили гонки, стекалась добрая половина горожан.
Утром владелец слесарной мастерской Елизаров открывал двери заведения, из которой всегда несло кислотами и ржавчиной, и кричал владельцу часовой мастерской (она находилась на другой стороне улицы):
— Ефимка, эй, Ефимка!
Тот появлялся немедля с черномазым выводком.
— Что, Тимоша?
— Сегодня состязания. Забыл?
— Чёртова камедь! — громко и непонятно начинал ругаться Дамешек. Волчком вертелся на высоком крыльце, плевался во все стороны, театрально дёргал пейсы. — Раньше не мог напомнить, поганый слесаришка? Знаю, зла мне желаешь, чтоб я приз не завоевал.
— Не видать тебе его, чистоплюй окаянный!
Мило побранившись, но так, чтобы непременно слышала вся улица, друзья умолкали. Ефим загонял курчавую ораву домой и, заперев лавочку, выезжал на тренировку, скорее — покрасоваться на сверкающей никелем и благородной бирюзой машине. По улицам гонял долго, но призовых мест и впрямь не занимал. Дамешек гордо принимал старт, однако, не одолев и десятой части дистанции, спрыгивал с седла. Помотав головой, семенил к финишу.
— Опять Тимошка напутал с ремонтом, — ещё издали кричал он судьям.
Думается, не спортивного интереса ради участвовал Дамешек в велогонках, а в корыстных целях эксплуатировал любовь подольчан к
велоспорту: нужна была реклама, чтобы отвадить счастливых обладателей хронометров от конкурента — опытного часовщика Филиппова. Вот и затеял Ефим возню с велогонками: «Обращайтесь с ремонтом механизмов только ко мне, ведь это я развлекаю вас по субботам, а не Филиппов!».
Был у велогонщиков меценат — известный барышник Мордухай Шапиро, низенький, невероятной толщины человечек. «Шестнадцать-на-шестнадцать» — прозвали его горожане. Вечно красное, обветренное лицо Мордухая от зари дотемна тряслось в тележке, на которой он объезжал окрестные селения: Шапиро скупал коров, овец, телят, доставляя живность на городскую бойню.
В дни велосипедных состязаний Мордухай гораздо раньше обычного завершал коммерцию. Стоя на тележке, он зорко следил за гонкой, а вечером въезжал в тот двор, где чествовали победителя. Вытащив из-под сена грязную тряпицу, извлекал тощую баранью ножку и протягивал от своих щедрот спортсмену:
— Вот тебе! Набирайся сил, в следующий раз чтоб был рекорд!
 
 
Максим

Волков Николай Николаевич (1897-1974) «И.В.Сталин и А.М.Горький» бд