?

Log in

No account? Create an account
 
 
Максим
Безусловно, «Архипелаг» не является научной работой в современном смысле слова. К таковой приближаются зачастую исторические главы «Красного колеса», но и они лишены академического научного аппарата. В случае «Архипелага» же перед нами один из первых образцов популярного сегодня исследовательского жанра «устной истории». Подобных исследований сегодня публикуются сотни и на Западе и у нас. Вспомним, к примеру, знаменитую серию книг Артёма Драбкина «Я дрался на Т-34», «Я дрался на Ил-2» и т.д.
От этих публикаций «Архипелаг» отличает то, что свидетельства давались не как монологи, а как полифоническая картина русской трагедии в ХХ веке.

Солженицын неоднократно подчеркивал, что монологическая форма публикаций не давала бы представления об общей картине происходящего. К тому же во многих случаях ему приходилось сохранять анонимность свидетелей. Однако перечень «свидетелей Архипелага» - 257 имен - был опубликован писателем, как только для них исчезла опасность и он доступен для перепроверки любому исследователю.

Мы легко можем сличить то, что рассказал Солженицын, с тем, что рассказали сами свидетели, когда получили возможность говорить открыто от первого лица и своего имени. Можно брать почти наугад имена из «Архипелага» и проверять, не оставил ли свидетель независимых от Солженицына воспоминаний.

Я проделал эту процедуру и буквально с третьего раза нашел человека, дожившего до возможности свободно высказываться и оставившего воспоминания. Это протоиерей Виктор Шиповальников (1915-2007), служивший в 1950-70-е ключарем собора в Рязани, где и произошла их встреча с писателем. Давайте сравним рассказ о. Виктора, как он передан в «Архипелаге», и как его мемуары записаны в публикации журнала «Пастырь» в феврале 2008.

«Архипелаг ГУЛАГ». Ч. 2. Гл. 3. Караваны невольников.
«Пустое снежное поле. Вышвырнутых из вагонов посадили в снегу по шесть человек в ряд и долго считали, ошибались и пересчитывали. Подняли, погнали шесть километров по снежной целине. Этап тоже с юга (Молдавия), все — в кожаной обуви. Овчарок допустили идти близко сзади, они толкали зэков последнего ряда лапами в спину, дышали собачьим дыханием в затылки (в ряду этом шли два священника — старый седовласый о. Фёдор Флоря и поддерживавший его молодой о. Виктор Шиповальников). Каково применение овчарок? Нет, каково самообладание овчарок — ведь укусить как хочется!
Меня направили по этапу в Воркуту, на Печору. В вагонах была теснота, и нары занимали в основном уголовники. Таким как я, оставалось место только под нарами на полу или около параши. Нас везли до какого-то места, потом сообщили, что далее пути неисправны и остаток пути в сорок пять километров надо идти пешком. А мороз 45 градусов. Шли мы по снегу, а ряса у меня вся снизу намокла и оледенела. Помню, я отставал, а там собаки. Охранники прикладом били, чтобы не отставал. Определили в лагерь. Там тоже сидели по камерам. Нас несколько человек посадили в яму. В яму я попал в виде наказания из-за духовной одежды и потому, что отказался передавать охране, что говорят между собой заключенные, отказался доносить».

Не трудно убедиться, что это один и тот же рассказ, совпадающий во всех ключевых деталях. Солженицын только ошибся, отнеся действие к 1945, а не 1946 году. Если образность Солженицына более яркая, то это не вина его лично и не свидетельство «лжи», а общее свойство любых писателей и историков от «отцов истории» Геродота и Фукидида (работавших так же, как и Солженицын – опрашивая участников) до современных авторов, которые при самом академическом изложении все равно придают исторической картине литературность. И ничем не отличаются архивные документы, которые точно так же писались людьми.

Отличается от этого стандарта разве что протокол нквдшного допроса или «Краткий курс истории ВКП (б)». Никакой литературности, ложь на лжи, зато строгое требование под угрозой репрессий считать эту писанину истиной.

Автор не случайно сделал к заглавию своего произведения пояснение: «Опыт художественного исследования». Другим оно в 1960-х под глыбами репрессивной системы и быть не могло. Не вина Солженицына в том, что он вынужден был писать «Архипелаг», опираясь только на устные свидетельства и открытые публикации, а не на документы архивов советских спецслужб и пенитенциарной системы.

Однако эти архивы вот уже четверть века в целом доступны – и что-то мы не видим «Анти-Архипелага», базирующегося на документах, ни альтернативной истории репрессивной системы СССР, вышедшей из рук апологетов коммунистической власти. Они ограничиваются голословными нападками на писателя и публикацией апокрифических фальшивок.
 
 
Максим
31 May 2018 @ 04:00 pm

Варичев Иван Михайлович (1924) «Зимний день» 1977