?

Log in

No account? Create an account
 
 
 
Максим
09 December 2017 @ 07:10 am
Тюремное заключение ( или, шире говоря, лишение свободы) дает человеку шанс переосмыслить свою жизнь, и пересмотреть то, что в чем он жил ранее, и чего не замечал. Не очень уж часто такое случается, но явление такое есть. И порой оно весьма неожиданно.
Вот вам пример: человек, привыкший к весьма высокому положению, привыкший ходить всегда с гордо поднятым подбородком и сверхуверенным видом, считающий свое мнение самым умным и ценным, алчно накапливающим недвижимость и деньги по банковским заначкам.
Министр экономического развития Улюкаев сказал в своем последнем слове на суде:
"Я виноват в том, что слишком часто шел на компромиссы, выбирал легкие пути, карьеру и благополучие зачастую предпочитал отстаиванию принципов. Крутился в каком-то бессмысленном хороводе бюрократическом, получал какие-то подарки и сам их делал. Пытался выстраивать отношения, лицемерил. Только когда сам попадаешь в беду, начинаешь понимать, как тяжело на самом деле живут люди. С какой несправедливостью они сталкиваются. Но когда у тебя все в порядке, ты позорно отворачиваешься от людского горя. Простите меня за это, люди. Я виноват перед вами. Я многое передумал за этот год. Как бы ни сложилась моя дальнейшая судьба, остаток жизни я посвящу отстаиванию интересов людей"
Очень самокритично, за что Улюкаеву - респект и уважение. Такая речь- это возможность к нравственному возрождению. Подсудимый не стал повторять и вычитывать то, что ему понаписали адвокаты про невиновность, недоказанность, да про снисхождение. Он- решил стать повышен процессуальных особенностей да возможностей.
А мне припомнились друге, но очень похожие слова самокритики из солженицыновского "Архипелага ГУЛАГА" :
"Я метал подчинённым бесспорные приказы, убеждённый, что лучше тех приказов и быть не может. Даже на фронте, где всех нас, кажется, равняла смерть, моя власть возвышала меня. Сидя, выслушивал я их, стоящих по «смирно». Обрывал, указывал. Отцов и дедов называл на «ты» (они меня на «вы», конечно). Посылал их под снарядами сращивать разорванные провода, чтобы только высшие начальники меня не попрекнули (Андреяшин так погиб). Ел своё офицерское масло с печеньем, не раздумываясь, почему оно мне положено, а солдату нет. Уж, конечно, был у меня денщик (а по-благородному — "ординарец"), которого я так и сяк озабочивал и понукал следить за моею персоной и готовить нам всю еду отдельно от солдатской. (А ведь у лубянских следователей ординарцев нет, этого на них не скажем.) Заставлял солдат горбить, копать мне особые землянки на каждом новом месте и накатывать туда бревёшки потолще, чтобы было мне удобно и безопасно. Да ведь позвольте, да ведь и гауптвахта в моей батарее бывала, да! — в лесу какая? — тоже ямка, ну получше гороховецкой дивизионной, потому что крытая и идёт солдатский паёк, а сидел там Вьюшков за потерю лошади и Попков за дурное обращение с карабином. Да позвольте же! — ещё вспоминаю: сшили мне планшетку из немецкой кожи (не человеческой, нет, из шофёрского сидения), а ремешка не было. Я тужил. Вдруг на каком-то партизанском комиссаре (из местного райкома) увидели такой как раз ремешок — и сняли: мы же армия, мы — старше! (Сенченко, оперативника, помните?) Ну, наконец, и портсигара своего алого трофейного я жадовал, то-то и запомнил, как отняли…
Вот что с человеком делают погоны. И куда те внушения бабушки перед иконкой! И — куда те пионерские грёзы о будущем святом Равенстве!
"


И дальше, в продолжение:
"Я приписывал себе бескорыстную самоотверженность. А между тем был — вполне подготовленный палач. И попади я в училище НКВД при Ежове — может быть у Берии я вырос бы как раз на месте?…
Пусть захлопнет здесь книгу тот читатель, кто ждёт, что она будет политическим обличением.
Если б это было так просто! — что где-то есть чёрные люди, злокозненно творящие чёрные дела, и надо только отличить их от остальных и уничтожить. Но линия, разделяющая добро и зло, пересекает сердце каждого человека. И кто уничтожит кусок своего сердца?…

В течение жизни одного сердца линия эта перемещается на нём, то теснимая радостным злом, то освобождая пространство рассветающему добру. Один и тот же человек бывает в свои разные возрасты, в разных жизненных положениях — совсем разным человеком. То к дьяволу близко. То и к святому. А имя — не меняется, и ему мы приписываем всё."


Как знать, может быть, последний актуальный пример из жизни экс-министра есть лишь минутный порыв. Может, и так. Может, завтра будет помилование - и мы вновь увидим на свободе человека с жестоким взглядом и вздернутым подбородком.
Но - дай бог, что перемена имеет более глубокий характер.
 
 
 
Максим
Дрезнина Вера Александровна (1924-2004) «Дзержинский в трудовой колонии» 1951
Дрезнина Вера Александровна (1924-2004) «Дзержинский в трудовой колонии» 1951