Максим (monetam) wrote,
Максим
monetam

Categories:

Варлам Шаламов

shalamov9

    К его большому сожалению, его воспринимали все время не так, как он хотел, и считал правильным. Он совсем не хотел следовать за тем, что от него ждали, сопротивлялся этому - и, пока был жив, выходил из подобных ситуаций победителем . Но увы, смерть оказалось неблагосклонной к его памяти…


0006-006-V_-SHalamovu-1-god

     
    
         Варлам родился в семье вологодского священника, седьмым ребенком. Несмотря на желание отца утвердить основой жизни сына православие, а при удаче – так и сделать того священником, у него ничего не получилось. Увы, должного подхода к сыну ему найти не удалось, Варлам демонстративно фрондировал и к отцу, и к его убеждениям, причем эта фронда не ограничилась юношеским возрастом, а продолжалась до самой смерти. Сын выбрал себе мирскую стезю – и шел ею до конца жизни.

 
      
Совсем с отцом он не порывал, к православию сохранял умеренное уважение, но христианство значимым явлением в его жизни не стало.

      Очень рано Варлам стал симпатизировать социалистическим идеям; пасторальные ценности провинциальной Вологды ему в душу не запали, особенного пиетета перед дореволюционной российской жизнью так же не возникло. Он скорее симпатизировал эсерам, но не настолько, что бы вступать в их партию; предубеждения перед большевиками не имел. В молодости он постарался поскорее вырваться из неторопливой Вологды в Москву, кипящую жизнью большевистскую столицу. Он почти сразу, и сразу – плотно сходится с троцкистским крылом большевиков; в период начавшихся преследований он не рвет старые опасные знакомства, да, более того, умудряется попасть в историю с распространением троцкистских листовок и «Завещания Ленина». Это было для и удивительно, и обыденно: удивительно в том, что сама по себе политика его не слишком-то интересовала, а обыденно в том, что прямой характер не позволял правильно сортировать знакомства, меряя людей целесообразность. Свой первый срок, всего трехлетний, он отбывал в лагере на Вишере, образцово-показательном заведении, занимавшимся под руководством чекиста Берзина строительством целлюлозного комбината. Эти три года прошли для него сравнительно безболезненно: Берзин был прогрессивным и очень гуманным руководителем американского типа, при котором заключенные за ударную работу получали досрочное освобождение, о смертности не было и речи, а соседние с лагерем жители желали попасть на лагерное довольствие.

5

       Так что занимало фантазию молодого человека, если не политика ?


        Работа? Нет. Девушки? Тоже нет.

       Его занимала литература. Поэзия и проза. Он с удовольствием встречается и знакомится с участниками литературных кружков, запоем читает все, и в особенности русскую классику; сам пробует сочинять стихи. Тем не менее у молодого человека не совсем близких друзей. Он небогат, пробавляется журналистской работой по журналам, что дает ему «стиль жизни» и возможность уделять время любимому занятию литературой, но не карьерных перспектив, и материального благополучия. Складывается впечатление, что Валам Тихонович на два десятка лет опоздал родиться ! Насколько правильно и плавно он бы смог вписаться в русскую литературную и окололитературную жизнь «серебряного века», настолько тяжело ему было существовать в новейшие времена.

         Тогда же он впервые женился. Забегая вперед, отмечу, что он был женат трижды – и трижды расходился. Характер у него был нелегкий, эгоизм обычно превалировал над всеми остальными чертами характера – и оттого счастливая семейная жизнь у него шла «урывками»; чаще всего он был либо одинок, либо – просто равнодушен к жене. С единственной дочерью (от первого брака) он не нашел взаимопонимания, и они оставались совершенно чужими людьми.

      В декабре 1936 года он под влиянием и жены, и родственников жены,  пишет на себя фактический донос в органы НКВД, в котором сознается( тем самым напоминая) о в своем троцкистском прошлом. Для разворачивающегося маховика репрессий он становится подходящей жертвой, и в январе 1937 года его арестовывают за контрреволюционную троцкистскую деятельность.

       

     Так начинается самый важный период его жизни.

     Заключение в   пришлось на Магаданскую область, и длилось с 1937 по 1951 год; в 1943 году оно продлялось по аналогичному политическому обвинению, зато окончание заключения   совпало вовсе не с реабилитацией после смерти Сталина, а еще при жизни « вождя народа». Уехать «на материк» Шаламову удалось в 1953 году, а получить справку о реабилитации – в 1956.

        Лагерь по настоящему сформировал его – все последующая жизнь   имела основой именно тот лагерный опыт, который он получил. В лагерях ему выпало побывать в самых разных условиях: и доходягой в больнице, и рабочим «на убой» на прииске, и заключенным в страшный ледяной карцер в скале; тем не менее он не погиб, хотя порой был на волоске от гибели, а сумел попасть фельдшером лагерную больницу, и получить первичное медицинское образование.

52

     В лагере им были получены самые острые впечатления. Они стали причиной начала деформации его психики, и – парадокс, хоть и объяснимый ! – основой его самых сильных художественных произведений и его славы. Он впитывал события и явления как губка, благодаря феноменальной памяти запоминал, и – давал себе клятву обо всем рассказать при появившейся возможности.

       Он не простил Сталину не той жестокости, которой подвергся сам, ни – жестокости с окружающими его заключенными.

         А после возвращения следует его творческий прорыв: он работает, работает, работает. Пишет «Колымские рассказы» и «Очерки уголовного мира», и стихи. Встречается с Борисом Пастернком, которого оценивает чуть ли не наравне с Пушкиным, жадно впитывает все, чего был лишен во время жизни в магаданской ледяной пустыне: музыку и искусство,становится футбольным болельщиком. Из провинции он перебирается в Москву, к своей второй жене, да так и остается в столице уже до самой смерти.

В эти годы выходят его первые поэтические сборники – они совсем тоненькие, но это – признание !

   33

        В шестидесятые происходит его встреча с Солженицыным. Два даровитых автора сталкиваются в волнах литературной оттепели этого времени, и за несколько лет их отношения проходят все этапы: от нежной дружбы и взаимной восторженности вначале, до резких писем и полного взаимонепонимания к концу. Предложение Солженицына учувствовать в литературном политическом проекте по созданию масштабного произведения, разоблачающего ужасы лагерной жизни и сталинских преступлений, Шаламов отказывается. Тут – столкнулись два эгоизма, оба сильные, оба – со своим пониманием опыта. Для Шаламова стало неприятным сюрпризом, когда то, что он хотел использовать как именно литературную тему, Александр Исаевич рассматривал как злободневное боевое политическое оружие. Бывшие друзья разошлись, и впоследствии никто не сделал ни одного шага к примирению.

imgB

       «Колымские рассказы» стали жить своей жизнью. Шаламов отдавал их рукописи в разные журналы, и при ознакомлении с ними персонал издательств делал копии, которые сначала стали ходить «самиздатом», а потом просочились за границу, и в итоге были опубликованы антисоветским издательством «Посев».

         Шаламова это потрясло: без его согласия, вне авторской правки, вне авторского пояснения, и необходимого контекста, кто то грубо распорядился его произведением, да еще в тех целях, с которыми он был заранее не согласен – с политическими !

    23 февраля 1972 года «Литературная газета» публикует его открытое письмо в адрес зарубежных издательств, которые опубликовали «Колымские рассказы». Автор в гневных выражениях заклеймил факт литературного пиратства, отмежевался от публикации, и, более того, от актуальности «Колымских рассказов» как таковых:

Я — честный советский писатель. Инвалидность моя не даёт мне возможности принимать активное участие в общественной деятельности.

Я — честный советский гражданин, хорошо отдающий себе отчет в значении XX съезда Коммунистической партии в моей жизни и жизни страны.

Подлый способ публикации, применяемый редакцией этих зловонных журнальчиков — по рассказу-два в номере — имеет целью создать у читателя впечатление, что я — их постоянный сотрудник.

Эта омерзительная змеиная практика господ из «Посева» и «Нового журнала» требует бича, клейма.

Я отдаю себе полный отчёт в том, какие грязные цели преследуют подобными издательскими маневрами господа из «Посева» и их так же хорошо известные хозяева. Многолетняя антисоветская практика журнала «Посев» и его издателей имеет совершенно ясное объяснение.

Эти господа, пышущие ненавистью к нашей великой стране, её народу, её литературе, идут на любую провокацию, на любой шантаж, на любую клевету, чтобы опорочить, запятнать любое имя.

И в прежние годы, и сейчас «Посев» был, есть и остаётся изданием, глубоко враждебным нашему строю, нашему народу.

Ни один уважающий себя советский писатель не уронит своего достоинства, не запятнает чести публикацией в этом зловонном антисоветском листке своих произведений.

Всё сказанное относится к любым белогвардейским изданиям за границей. Зачем же им понадобился я в свои шестьдесят пять лет? Проблематика «Колымских рассказов» давно снята жизнью, и представлять меня миру в роли подпольного антисоветчика, «внутреннего эмигранта» господам из «Посева» и «Нового журнала» и их хозяевам не удастся!»

      Удивительно, но публикаторы «Рассказов» ухитрились проглядеть, что при всей трагичности произведения, при общем антисталинском настрое, Шаламов вовсе не был антисоветчиком! Социалистические симпатии он сохранил с еще молодости, и менять их не видел оснований.


varlam_shalamov

               Т

            Тем не менее шарм «Колымских рассказов» как именно антисоветского произведения, был и сохраняется до сих пор. Авторская идея о слабости культурной составляющей человеческого сознания , остается непонятой ни в Советском Союзе, ни на Западе.

        Тем не менее «Колымские рассказы» стали именно тем произведением, которое принесло Шаламову именно мировую славу.

          В 1973 году Шаламов становится членом Союза писателей СССР,

          
           
Годы шли, и чем дальше, тем активнее проявлялась нервная психическая болезнь. Увы, что эта за болезнь – то ли болезнь Меньера (по диагнозу доктора Карлика), то ли Хорея Гентингтона ( по диагнозу последнего лечащего врача Левина), неясно.

      0038-041-Fotografija-SHalamova-s-pasporta

      Последствия ее развития были ужасны.

        Шаламов   терял остатки слуха и зрения, лицо искажали судороги, он терял сознание и забывался кто он и где; любые необходимые действия сопровождались непроизвольными движениями, которые могли привести к травмам. Настроение менялось от часа к часу, он становился то грубо-агрессивным, то испуганным… В голове у него рождались навязчивые мысли о том, что его хотят ограбить, либо о том, что он очень богатый человек, просыпалась болезненно-иррациональная страсть к деньгам… Произошел трагический распад психики, и , как следствие, личности человека…

         Его последние годы прошли в неврологическом диспансере, он много мучился.

          Последняя прижизненная публикация стихов у него была в 1981 году, августовском журнале «Юность».

          В январе 1982 года Шаламов умер.

          Его жизнь стала трагической историей писателя, покоренного красотой русской поэзии, но в силу обстоятельств оказавшегося лишь очень в небольшой части реализовать заложенный в нем богом литературный талант…


Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments