Максим (monetam) wrote,
Максим
monetam

Бронза Селевка II Калинника. 241 г.д.н.э. Часть вторая

$(KGrHqZ,!noE-zbG)iGPBP9cLdQoN!~~60_12
$(KGrHqR,!pwE-)Y0FdzcBP9cLfg65Q~~60_12

Продожение.

    Итак, активные боевые действия  между двумя западными странами прекратились, но   сама по себе экспансия Рима  не прекратилась, тем более, что сам Карфаген, главный и "любимый" противник , полпал из огня да в полымя. Республика торговцев  получила  откровенный мятеж со стороны тех, кто еще несколько месяцев назад защищал ее от внешнего врага !


       После заключения мира Гамилькар увел войска в Лилибей и снял с себя звание главнокомандующего. Эвакуацией армии в Африку занимался Гескон. В Сицилию прибыл консул 241 года Кв. Лутаций Церкон, брат победителя в битве при Эгатских островах. Вместе с братом он занялся установлением порядка на покоренной Сицилии. В качестве первой меры римляне разоружили население. Лутаций Катул справил триумф за свою морскую победу.

 

    Но вот в самом Карфагене мира не настало. Беда пришла  откуда не ждали: восстали  наемные войска, до этого оборонявшие финикийские владения в Сицилии ! По словам Полибия, это была "война самая жестокая и исполненная беззаконий из всех известных нам в исории войн". Как же это смогло произойти ? А вот как: напомню, что после заключения упомянутого выше мира, Барка увел стоявшее на Эриксе войско к Лилибею и вслед за сим сложил с себя звание главнокомандующего; переправою войска занялся начальник города Гескон. Гескон очень хорошо знал о факте невыплаты жалованья наемникам, и о том недовольстве, которое породила эта  задержка.  В предвидении беспорядков он нарочно отправлял войско на кораблях по частям и каждую отправку производил с промежутками. Этим он желал дать время властям Карфагена  по мере прибытия наемников и уплаты им остающегося жалованья отпускать их заблаговременно из Карфагена на родину прежде, чем принимать новый отряд, переправляющийся вслед за ними. Но вот правительство руководствовалось совсем иными мотивами: понесшее недавно большие расходы, оно само нуждались в деньгах и полагало, что ему удастся склонить наемников к отказу от следующей им части жалованья, если все они соберутся в Карфаген; в этой надежде они задерживали прибывающих воинов и оставляли в городе.

       Сами наемники, оказавшись в городе, и почувствовав свою силу,  стали буйствовать,  причем не шутя. Страдать от этого  стало, конечно же, вовсе не правительство. Вследствие весьма частых преступлений, совершаемых ночью и днем, правительство  стало опасаться проявлений недовольства и буйства в толпе сограждан, которые потребовали от вождей государства, чтобы те, пока будет собрано жалованье и до прибытия остального войска, отвели всех наемников в отдаленный город Сикку, причем каждый из них получал бы золото на необходимейшие нужды.

           Наемники поначалу радостно весть о выступлении из города и только желали оставить в нем свои пожитки, что делали они и вначале, рассчитывая скоро возвратиться в город за получением жалованья. Но карфагеняне были сильно озабочены тем, что некоторые из наемников, давно уже возвратившиеся в город, из тоски по детям и по женам или не пожелают уходить вовсе или после ухода возвратятся снова к своим пожиткам, и, таким образом, город ничуть не избавится от беспорядков. Вследствие этой тревоги карфагеняне, невзирая на отказ, беспощадно принуждали наемников забирать пожитки с собою.

          Между тем, собравшись все в Сикке, наемники с новой силой стали предаваться разгулу: после долгих трудов они жили теперь вольною и праздною жизнью, что, по словам Полибия «  бывает очень вредно для наемных войск и служит, можно сказать, источником и единственной причиной волнений».  Росли и претензии на суммы ожидаемого жалования : отставные бойцы на досуге начали рассчитывать не выданные им остатки жалованья и увеличивать их, а потом, насчитав сумму, которая во много раз превосходила действительно следовавшую им, они заявили, что ее-то и нужно требовать от карфагенян.

         К тому же они вспоминали обещания, которыми ободряли их начальники в минуты опасностей, а потому питали в душе смелые надежды и нетерпеливо ждали прибавки жалованья.

          В то время, как наемники были в сборе в Сикке, к ним явился Ганнон, тогдашний начальник карфагенской Ливии; он не только не удовлетворил их ожиданий и не исполнил прежних обещаний, но еще, ссылаясь на тягость налогов и вообще на стесненное положение государства, пытался склонить воинов к отказу от некоторой доли причитающегося им жалованья.

           Это не замедлило вызвать споры и волнения; наемники постоянно собирались толпами — или по племенам, или все без различия. Осложняющим моментом стало то, что войска принадлежали не к одному племени , и говорили на разных языках, то люди не понимали друг друга, и в их стоянках царили шум и смятение.

          Дело в том, что карфагеняне постоянно имели у себя на службе наемников различных стран и, составляя войско из многих народностей, добивались того, что наемники с трудом и нескоро столковывались между собою, повиновались начальникам и не были для них опасны; но карфагеняне попали в гораздо большее затруднение, когда им пришлось увещевать, успокаивать и разубеждать наемников в случае волнений.  Войска состояли частью из иберов и кельтов, частью из лигистинов и балеарян, и лишь немного было выходцев из сицилийских полисов, большею частью перебежчики и рабы; самую многолюдную долю наемников составляли ливийцы. Таким образом, невозможно было ни собрать их всех вместе, ни придумать относительно их какое-либо средство. Удивительно, но при вековой практике обращения к наемникам  Карфаген не удосужился выработать  удовлетворительной системы  взаимодействия  с такого рода войском, которое бы исключило бы насильственные эксцессы.

          Единственное, что мог придумать Ганнон, так это обращаться с требованиями и увещаниями к солдатам через их начальников- командиров отрядов. Но и начальники понимали не все, что говорилось; а иной раз, соглашаясь с главнокомандующим, они передавали толпе совсем не то, одни по ошибке, другие со злым умыслом; следствием этого были вообще непонимание, недоверие и беспорядок. Ко всему прочему присоединилось еще подозрение, будто карфагеняне намеренно прислали к ним не одного из тех начальников, которые знали сицилийские дела и давали обещания наемникам, но такого, который не присутствовал ни при одном деле. Наконец, не придя к соглашению с Ганноном и питая недоверие к начальникам отдельных частей, наемные войска в гневе на карфагенян направились к их городу и в числе двадцати тысяч с лишним расположились лагерем у Тунета стадиях невдлеке от Карфагена.

      Теперь, когда ничто не помогало, карфагеняне ясно поняли свои ошибки. Большою неосторожностью было и то уже, что они такое количество наемных солдат собрали в одном месте, не имея никакой опоры на случай сражения в войсках из собственных граждан, а еще большею ошибкою была отправка из города вместе с наемниками детей их, женщин и всех пожитков. Имея всё это в залоге, они могли бы спокойнее обсудить разразившуюся над ними беду, да и отставные воины были бы уступчивее в своих требованиях. Теперь же, устрашенные близостью неприятельской стоянки, карфагеняне соглашались уже на все, лишь бы смирить их ярость. Они отправили из города обильные запасы различных предметов необходимости и продавали их так и по той цене, как хотели и какую назначали мятежники; кроме того, посылали к ним одного вельможу за другим с обещанием исполнить по мере возможности всякое требование их. Однако наемные войска каждый день измышляли что-нибудь новое, становились все наглее, потому что видели тревогу и упадок духа в карфагенянах. К тому же вспоминая сражения свои в Сицилии против римских легионов, они преисполнились уверенностью в том, что не только карфагенянам, но и всем остальным народам будет трудно бороться с ними. Поэтому лишь только карфагеняне сделали им уступку касательно жалованья, они тотчас пошли дальше и потребовали вознаграждения за павших лошадей. Когда и это было принято, войска поставили новое требование, чтобы за тот хлеб, который должны были им давно уже, карфагеняне заплатили по наивысшей цене, до какой поднималась она в военное время. Вообще мятежники постоянно подыскивали что-либо новое, делая невозможным всякое соглашение, ибо в среде их было много людей развращенных и беспокойных – что ж,  есть такая особенность  комплектации наемной армии !  Тем не менее карфагеняне обещали все возможное и, наконец убедили их доверить решение спора Гамилькару Барке, под начальством которого воевали в Сицилии. Но и тут дело не пошло к миру: наемники были недовольны под тем предлогом, что он не явился к ним в звании посла, тем самым обидел их, что добровольно сложил с себя полномочие главнокомандующег. И наоборот, к Гескону они настроены были дружелюбно, к тому самому, который был военачальником их в Сицилии и проявлял о них вообще большую заботливость, особенно при переправе из Сицилии. На него-то и возложено было решение спора.

           Гескон с деньгами прибыл к ним морем и, пристав к Тунету, созвал прежде всего начальников, потом по племенам собрал простых солдат. Он то порицал их за прошлое, то старался разъяснить им настоящее, но больше всего обращал их внимание на будущее и убеждал относиться благожелательно к тем, которые издавна платили им жалованье за службу. В заключение он приступил к разрешению спора о недоданном им жалованье, причем производил и уплату по племенам.

            В это время в  мятежной толпе  начали выделяться вожди, которые руководствовались, всем на беду, вовсе не  стремлением к быстрому и безболезненному решению проблемы. Этими вождями стали  выходец из Компании   Спендий, раб, перебежавший от римлян к карфагенянам, человек необычайной силы и отважный на войне. Он опасался, что господин его может явиться в Карфаген и получить его обратно, а по римским законам он подлежал позорной смерти на кресте. Поэтому Спендий говорил дерзко и делал все для того, чтобы не допустить до примирения наемников с карфагенянами. Заодно с ним действовал ливиец Матос, хотя человек свободный и участвовавший в походе, но больше всех мутивший во время описанных выше беспорядков. Из страха, как бы не понести наказания одному за всех, он разделял настроение Спендия и, обратившись к ливийцам, доказывал, что с получением всеми другими народами жалованья и с удалением их на родину, карфагеняне на них одних обратят свой гнев и пожелают подвергнуть их тяжкой каре, дабы застращать всех ливийцев. Подобные речи быстро вызвали возбуждение в толпе, и под тем ничтожным предлогом, что Гескон, выдавая им жалованье, отсрочивает все-таки вознаграждение за хлеб и за лошадей, немедленно сбежались в собрание. С напряженным вниманием слушали ливийцы нападки и обвинения Спендия и Матоса против Гескона и карфагенян. Если выступал теперь кто-либо другой с советом, они не дожидались конца речи и, не зная еще, соглашается ли говорящий со Спендием или возражает ему, тут же побивали его камнями. Так убили они немало на этих сборищах и начальников, и простых людей. В таком положении  никто более не дерзал подавать советы, и ливийцы выбрали себе вождями Матоса и Спендия.

            Гескон  видел нарастание нетерпимости – но достаточно денег не имел, и ему оставалось только , с опасностью жизни действовать по-прежнему, то призывая к себе начальников, то собирая и увещевая солдат по племенам. Потом, так как ливийцы не получили еще жалованья и дерзко требовали его, Гескон с целью смирить их наглость предложил требовать денег от вождя своего, Матоса. При этих словах наемники пришли в такую ярость, что не рассуждая ни минуты, бросились прежде всего грабить лежавшие тут же деньги, потом схватили и пленили  Гескона и его товарищей-карфагенян. Ближайшие приверженцы  Матоса и Спендия понимали, что война начнется в  том случае, если войска совершат какие либо  серьезные преступления, и всячески провоцировали их на это поощряя неистовства толпы, расхищали вместе с деньгами и пожитки карфагенян, а Гескона и его товарищей с унижениями и насилием заковали в цепи и отдали под стражу. Теперь наемники были уже в открытой войне с карфагенянами – и это войне  предстояло  продлиться до 238 года до н. э. Государство, еще недавно на равных ведшее тяжелую борьбу с Республикой, оказалось  вовлечено в кровавую внутреннюю смуту,  при которой были  парализованы все возможности хоть как-то реанимировать  былой внешний престиж от возможного последующего ущемления. А  такая опасность  ведь существовала, и  проявилась достаточно быстро !

           
          
В Тирренском море, которое имело для Италии гораздо более серьезное значение, чем Адриатическое, во власть римлян перешел по мирному договору с Карфагеном самый важный пункт — почти весь большой, плодородный и богатый гаванями остров Сицилия. Сиракузский царь Гиерон, остававшийся непоколебимо верным союзником римлян в течение последних двадцати двух лет войны, был вправе претендовать на расширение своих владений; но если римская политика и начала войну с намерением допускать на острове существование лишь второстепенных держав, то по окончании войны она уже определенно стремилась к нераздельному обладанию всей Сицилией. Поэтому Гиерон мог быть доволен и тем, что его владения (состоявшие как из ближайшей к Сиракузам территории, так и из округов Элора, Неетона, Акр, Леонтин, Мегары и Тавромения) и его самостоятельность в сношениях с другими странами не были ограничены за отсутствием к этому всякого повода и что борьба между двумя великими державами не окончилась полным падением одной из них, благодаря чему в Сицилии было возможно еще существование промежуточного государства. В остальной гораздо более обширной части Сицилии — в Панорме, Лилибее, Акраганте, Мессане — римляне устроились как у себя дома.

              Они только сожалели о том, что обладания прекрасным островом недостаточно, для того чтобы обратить западное море в римское озеро, пока Сардиния оставалась во власти карфагенян. Но вскоре после заключения мира представилась неожиданная возможность отнять у карфагенян и этот второй по величине остров Средиземного моря.

             Вспыхнувший мятеж наемников вовсе не ограничился  Африкой. Финикийские гарнизоны  в Сардинии и на Корсике  так же состояли из наемников, которым  правительство так же не удосужилось заплатить. Да и сами мятежники, по-видимому, считали римлян своими естественными союзниками: когда сардинские гарнизоны, ставшие подобно остальной карфагенской армии на сторону мятежников, оказались не в состоянии отражать нападения живших внутри острова горцев, они предложили римлянам обладание островом; такое же предложение было сделано общиной Утики, которая также приняла участие в восстании и в то время была доведена до крайности вооруженными силами Гамилькара. Последнее из этих предложений римляне отвергли, конечно, главным образом потому, что оно завлекло бы их за естественные границы Италии и, следовательно гораздо далее, чем намеревалось в то время проникать римское правительство; зато предложение сардинских мятежников было принято, и от них римское правительство получило все, чем владели в Сардинии карфагеняне. Так как карфагеняне находились в наиболее тяжелом положении именно во время занятия Сардинии римлянами, то они не заявили никакого протеста против такого самовольного захвата; но когда Гальмикар, вопреки всякому ожиданию, и, вероятно, к крайнему неудовольствию римлян устранил угрожавшую Карфагену опасность и восстановил его владычество в Африке, в Риме тотчас же появились карфагенские послы с требованием возврата Сардинии. Однако римляне, вовсе не склонные возвращать захваченную добычу, ответили на это требование мелочными или не имевшими никакого отношения к этому вопросу жалобами на разные обиды, будто бы причиненные карфагенянами римским торговцам, и поспешили объявить войну; в это время во всем своем бесстыдстве показало себя правило, гласящее, что в политике всякий вправе делать то, что ему по силам. Вполне понятное чувство ожесточения побуждало карфагенян принять предложенную войну; если бы за пять лет перед тем Катул настаивал на уступке Сардинии, то война, по всей вероятности, и не прекращалась бы. Но теперь, когда оба острова уже были утрачены, когда Ливия охвачена восстанием, а государство было до крайности ослаблено двадцатичетырехлетней войной с Римом и почти пятилетней страшной гражданской войной, пришлось всему подчиниться. Только вследствие неоднократных неотступных просьб и после того, как финикияне обязались уплатить Риму 1200 талантов в виде компенсации за сделанные по их вине военные приготовления, римляне неохотно отказались от новой войны.

 

           Таким образом, Рим приобрел почти без борьбы Сардинию, к которой присоединил и старинное владение этрусков — Корсику, где отдельные римские гарнизоны стояли, быть может, еще со времени последней войны с Карфагеном. Однако как в Сардинии, так и в особенности в более дикой Корсике римляне ограничивались, подобно финикийцам, занятием берегов. С жившими внутри островов туземцами они вели постоянную войну или, вернее, занимались там охотою на людей: они ловили туземцев с помощью собак и сбывали захваченную добычу на невольничьем рынке, но полного покорения островов не предпринимали. Эти острова были заняты не ради их самих, а ради безопасности Италии. С тех пор как италийский союз стал владеть всеми тремя островами, он мог называть Тирренское море своим собственным.



Tags: нумизматика
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments