Максим (monetam) wrote,
Максим
monetam

Category:

Следствие в 1930, или мемуары следователя

Две истории из воспоминаний Раисы Кузнецовой, которая в 1930 году была студенткой юрфака МГУ и проходила практику в московской прокуратуре.

1.

«Мне дали для следствия пухлое дело инженера Зеленко. В начале НЭПа он изобрел небольшой станочек, во много раз повышавший производительность труда рабочих инструментальных цехов. Пришел на прием к товарищу Орджоникидзе с предложением построить завод для выпуска таких станочков, но тот объяснил, что пока таких возможностей у государства нет. И посоветовал Зеленко расширить мастерскую, заключив договора с госпредприятиями, нуждающимися в таких станках, на их производство и поставку. Зеленко последовал совету, и его мастерская процветала, пока не началась ликвидация частного предпринимательства. Как правило, она проводилась через налоговый пресс. На Зеленко, как и на других, несмотря на то, что снабжал он только госпредприятия, наложили огромный налог; уплатить его он не смог, и мастерскую отобрали. Но ее себестоимость не покрывала суммы налога. За неуплату в срок росли пени. В общем, когда дело Зеленко попало ко мне, за ним числилась огромная сумма тысяч в тридцать. За уклонение от уплаты налога его не раз сажали, предъявляя обвинение по 169 статье — мошенничество. Он был арестован и в этот раз, когда дело попало в мои руки.

Вызвала его на допрос. Привели ко мне стройного, высокого старика с огромной белой бородой. Усталым голосом он повторил свою «историю», знакомую мне по протоколам прежних допросов, вновь подтвердил, что средств для уплаты нужной суммы не имеет.

Я освободила его под расписку о невыезде и стала раздумывать, что же с ним делать. Советуюсь со старшими, опытными коллегами. Один и говорит:

— По существу, дело надо бы давно прекратить, но едва ли кто-то возьмет это на себя. Уж больно большая сумма наросла. Нанести такой урон государству? Не поймут!

— Но ведь сумма-то безнадежная! ? — воскликнула я. — Старика заслуженного мучаем, а ведь он пользу приносил госпредприятиям!

— Ну, вот вы и рискните, — посоветовал он, — тем более вы студентка, юрист еще неопытный, если ошибетесь, вас-то простят.

И я решилась. Написала подробное заключение о прекращении дела с мотивировкой, что у гражданина Зеленко все имущество конфисковано, средств для уплаты нарастающих с каждым месяцем пеней у него нет и не предвидится, мошеннических действий он не совершал, поэтому состава преступления по 169-й статье нет. Прочла свое заключение руководителю нашей юридической практики старшему следователю Трофимчуку. Он задумался на некоторое время, придвинул бумагу к себе, взял перо в руки и, сказал:

— Нет, согласуйте это заключение вначале с прокурором. А я организую вам срочный прием. Доложите, что документ я читал, но попросил посоветоваться с ним.

Прокурор города Москвы товарищ Липкин очень внимательно выслушал мои соображения, улыбнулся и сказал:

— А хитрец все же наш Трофимчук! Осторожный малый! Пусть, мол, прокурор и практикантка решают. Ну, мы с вами люди смелые! Тем более что со старика ничего больше не выжмешь.

И размашисто наложил резолюцию, выражающую согласие с моим заключением.

— Хоть и не полагается делать это до подписи старшего следователя, ну, да так и быть! Не приходить же вам сюда второй раз. Несите заключение на подпись Трофимчуку.

Тот, увидев резолюцию прокурора, немедленно подписался и сам:

— Как гора с плеч свалилась, спасибо вам за решительность!

Отдала распоряжение вызвать Зеленко. Старик явился утром с узелком в руках.

— Садитесь, — предложила я и показала на стул.

— Спасибо, насижусь еще, успею, — горько усмехнулся он.

— А вы, я вижу, предусмотрительно и белье, и еду с собой захватили?

— А как же! Я привык! Если вчера допросили и взяли подписку о невыезде, то сегодня допросят — и в камеру.

— На этот раз, — несколько торжественно начала я, — ни в камеру, ни подписки. Читайте! ? и подаю ему копию заключения.

Трясущимися руками он надел очки и впился в строчки постановления о прекращении дела. Я видела, что он не верит своим глазам и перечитывает постановление неоднократно. Наконец прошептал:

— А как же тридцать тысяч? Неужели государство простило их мне? Нет, не может быть!
— Как видите, все может быть! В отношении вас была допущена несправедливость, а теперь она исправлена, — сказала я, вставая из-за стола и подавая руку на прощание. — Простите и нам эту грубую ошибку.
Он привстал со стула и вдруг рухнул на колени, прижимая мою руку к губам, целуя ее, шепча:

— Спасибо, спасибо!
Я страшно смутилась, и у меня даже слезы навернулись на глаза. Я стала поспешно вырывать руку. Но он цепко держал ее и продолжал целовать. Следователи, сидевшие в комнате, посмеивались, наблюдая эту сцену. Наконец я вырвала руку и, помогая старику подняться с колен, пробормотала:
— Ну, зачем же так, зачем? Ведь я сделала только то, что следовало!
Уходя, старик все оборачивался и говорил «спасибо, спасибо», пока за ним не захлопнулась дверь.
Я страшно боялась, что мои товарищи поднимут меня на смех после его ухода. Но нет, они все как один опустили головы над своими бумагами, и в комнате воцарилась мертвая тишина».

2.

«Мне выделили для следствия пять дел, в их числе дело Чугунова, тридцатилетнего директора столовой, — его поймали с вынесенным с работы килограммом сливочного масла. Высокий, худой, с землистым лицом, он избегал моего взгляда, отворачивался и все время как-то стеснительно покашливал.
Изучила несколько маловразумительных бумажек, приложенных к делу, написала требование о доставке подследственного для допроса на следующий день — он находился в Таганской тюрьме — и отправилась к нему на квартиру — посмотреть, как живет семья.
Маленькая комнатушка с высоким узким окном, беременная женщина на железной кровати, укрытая каким-то тряпьем, двое играющих на грязном полу ребятишек — вот что я застала в момент своего неожиданного прихода. Заплаканная женщина объясняла его преступление тем, что он хотел подкормить ее и детей — так все они ослабели от недоедания — и что это было в первый раз. Я, конечно, не поверила. Расспросила соседей, но они подтвердили, что семья действительно всегда была бедной, Чугунов не пил, дружков не водил, никаких хороших вещей у них не было, и никуда они их вывезти не могли.

Наутро, полная решимости после допроса освободить Чугунова под подписку о невыезде, пришла в прокуратуру. Ищу дело, которое — отлично помню — положила в ящик письменного стола и заперла. Четыре дела лежат, а папки с делом Чугунова — нет. Лихорадочно перерываю весь стол. Дела нет. Отчаяние охватывает меня. Неужели взяла с собой и потеряла? Следователь в серой толстовке (забыла его фамилию) наконец обратил внимание на мою возню.
— Вы, небось, дело ищете? Так не трудитесь! — и выпустил в мою сторону дым.
— Что вы имеете в виду? — насторожилась я.
— Вы сегодняшних газет не читали? Так вот, взгляните! — и протянул «Известия».
И я нашла крохотную заметку, где сообщалось, что постановлением тройки ОГПУ «расстреляна группа диверсантов, поставивших себе целью сорвать дело снабжения населения продовольствием». Далее перечислялись фамилии «диверсантов», в их числе оказался и мой подследственный Чугунов.
— Как же так! Как же это?! — потрясенная, лепетала я. — Ведь следствие только начиналось!
Опытный следователь опустил глаза, выдвинул без всякого смысла и тут же задвинул ящик стола, вытряхнул из пачки новую папиросу.
Потом я узнала, что у него тоже изъяли дело, следствие по которому только начиналось, и его фигурант был в одном списке с Чугунов
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 8 comments